хочется. Эта доктор, которую я даже не знаю, согревает меня теплом своего сердца, потому что ей хочется меня согреть, и мне хочется плакать, но не от грусти. Сдерживая слезы, я спрашиваю ее:
– У вас есть дети?
Мой вопрос заставляет ее почувствовать себя неловко, но она пытается скрыть это и отрицательно качает головой.
– Допустим, они бы у вас были, ― продолжаю я, ― и в подобной операции нуждалась бы ваша дочь. Что бы вы ей сказали? Посоветовали бы все-таки пойти на этот риск?
– Конечно. Я бы сказала ей, что всегда нужно продолжать бороться.
– Ну вот распахали бы ей сердце, а это бы и не помогло. И впереди только долгие и болезненные попытки поправиться после операции.
– В этой жизни так много красоты, если только научиться ее видеть… Несколько дней боли ― ничто по сравнению с шансом стать счастливой.
Ее слова отдаются во мне бесконечным ласковым эхом. Не то чтобы я до конца верю ей, но это уже неважно. Речи ее приятны и разумны. Ее слова заставляют меня думать о Кайле и о тех днях, что мы провели вместе.
– Если я решусь на это… ― я слышу свой голос как бы со стороны, как будто кто-то другой произнес эти слова, ― вы можете пообещать мне, что именно вы проведете операцию?
Тихая удовлетворенная улыбка скользит по ее тонким губам:
– Конечно.
Она заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос. Ее прикосновение ― теплое, но я чувствую холодок и одновременно приятную щекотку. Это новое для меня ощущение. Если бы мы встретились в другое время, я бы попросила ее остаться, поговорить со мной о всяком разном, но я не могу, не сегодня.
– Постарайся немного отдохнуть, Мириам, ― говорит она, вставая. ― Я приду и проверю тебя в восемь, когда начнется моя смена, и мы будем готовиться.
Она идет к двери, а меня вдруг как громом поражает: я только что сказала «да»? Неужели я согласилась на операцию? О господи. Я испытываю страх, какого никогда не ощущала раньше. Меня трясет от ужаса, и эта чертова машина начинает пищать, как сумасшедшая. Хватит. Я не поддамся панике. Доктор оборачивается и вопросительно смотрит на меня. Я делаю глубокий вдох, и звуковой сигнал машины приходит в норму. Она кивает и что-то записывает на моей карте. А я через окно смотрю на небо. Наступает ночь ― возможно, это последняя ночь в моей жизни. И я хочу провести ее с Кайлом. Поиски моей «матери» теряют всякий смысл, рушатся как замок из песка, превращаясь просто в фантазию, которая не может быть воплощена в жизнь. Теперь я чувствую, насколько абсурдно все это было ― вся моя жизнь была совершенно бессмысленной. Солнце никогда не хотело светить для меня, и в бесплодных попытках заставить его сделать это я отвернулась от других прекрасных звезд, что всегда были прямо у меня под носом.
Доктор направляется к двери, но снова оборачивается с задумчивым видом.
– Спокойной ночи, моя дорогая. Поспи немного.
И она уходит. Она не знает, что освободила меня от страданий, которые длились всю мою жизнь, бесконечной путаницы в мыслях, моего ничем не прикрытого безумия, и внезапно все, о чем я могу думать, ― это самая яркая звезда в моей жизни, Кайл. Где же он?
Я снимаю пластырь, капельницу и электроды, соединяющие меня с аппаратом, и очень медленно пытаюсь встать. Если я не ошибаюсь, моя одежда до сих пор лежит в шкафу.
Кайл
Подготавливаю маленький сюрприз для Мии и захожу в больницу. Прямо у входа четверо полицейских разговаривают с человеком в белом халате. Краем уха слышу имя Мии. Забегаю в лифт и нажимаю кнопку седьмого этажа. Совершенно не представляю, как вытащить ее отсюда; единственное, что я твердо знаю, ― я должен добраться до нее первым. Створки лифта закрываются, но я успеваю увидеть, что человек в белом халате как раз указывает полицейским на лифт. Вот засада.
Пока поднимается лифт, пытаюсь что-нибудь сообразить. Палата Мии находится в конце коридора, в самой дальней от лифтов части, а это значит, что добраться до них у нас не будет времени. Нас заметят. Придется прятать ее, но как? Где? Черт возьми, надо было смотреть больше фильмов про спасение заложников и всякое такое. Лифт останавливается, я проскальзываю в дверь. То, что я вижу, заставляет меня ужаснуться. Мия, одинокая и измученная, ковыляет по длинному коридору. Она улыбается мне, ее губы дрожат.
– Мия! ― говорю я, бросаясь к ней. ― Что ты здесь делаешь?
– Ищу тебя. ― Голос у нее такой слабый, что я едва разбираю слова. ― Кайл, я…
– Тс-с. ― Я обнимаю ее за талию, чтобы не дать ей упасть, и указываю на лифты. ― Они уже едут сюда.
Она испуганно смотрит на створки дверей. Судя по гулу двигателя лифта, полицейские вот-вот будут здесь. Оглядываемся по сторонам, ища, где спрятаться, но по обе стороны коридора ― только двери в палаты, в которых наверняка находятся другие пациенты. Лифт останавливается. Мия умоляюще смотрит на меня. Хорошо, другого выбора у нас нет: я открываю первую дверь справа от нас, вхожу и закрываю ее за нами. Быстро осматриваю комнату. На одной из коек лежит пожилая женщина. Она подключена к различным аппаратам и вроде бы спит. Другая кровать пуста. В палате есть окно, но открыть его не получится ― это цельная рама без форточки. Также я вижу дверь в ванную комнату и инвалидную коляску. Мия смотрит на меня, явно ожидая услышать план спасения, который я, конечно, уже придумал.
– Я видел четырех копов внизу, ― шепчу я. ― Они расспрашивали о тебе. У нас не так много времени, ясно? Как только они доберутся до твоей палаты, делаем быстрый рывок к лифтам.
Мия кивает, лукаво улыбаясь, но и тени сомнения мелькают на ее лице.
– Да, как тебе известно, спринтерский бег всегда был моей сильной стороной.
Так, ну это я брякнул, не подумав, конечно. В коридоре раздаются шаги и голоса, они приближаются к нам. Мы молча смотрим друг на друга. Мия взглядом умоляет дать ей отдохнуть, а в моих глазах стоит беззвучная мольба видеть ее рядом до конца моих дней. Пожилая пациентка, единственная в этой палате, что-то бормочет во сне. Судя по всему, копы уже прошли мимо нашей палаты ― шаги удаляются и наконец совсем стихают. Я открываю дверь и выглядываю наружу. Никого. Беру Мию на руки и бегу к лифту.
