обменять еще пятьсот долларов, которые я могла выдать за очередной подарок Джонни. Надо сказать, что был этот Вито изрядным растяпой, потому как не замечал, что все мои чеки были на разные фамилии, попадались там женские подписи и даже итальянские.
Вито говорит:
— Пошли, Тереза, я хочу угостить тебя кофе. — И мы идем в соседний бар, и он угощает меня кофе со взбитыми сливками. То, что я поносила американцев, доставляло ему искреннее наслаждение. Это у него был какой-то пунктик.
Он спрашивает:
— А какой из себя тот, который хочет на тебе жениться?
Говорю:
— Двухметрового роста, и ему семьдесят лет. Светлый шатен, вот только не знаю — крашеный или нет. Брюки носит высоко, под самую грудь, носит на красных подтяжках, на которых вышито слово «VICTORY».
Я подстегивала свою фантазию, чтобы посильнее заинтриговать Вито. Впрочем, одного такого американца я знавала, но это было много лет тому назад. Это тот, который хотел жениться на Дине, и звали его именно Джонни. Но был он так влюблен в Дину, что на меня даже не смотрел. И верно, что ему было семьдесят лет, хотя выглядел он чуть старше.
Вито все приговаривал:
— Молодец! Так им и надо! Облапошь его хорошенько.
И от предвкушения он даже хлопал себя по ляжкам. Он выпивал свою чашку кофе, потом еще одну, со сливками сверху. В чашку насыпал четыре-пять ложек сахару да еще посыпал им сверху взбитые сливки. Очень он был падок на сладкое. Потому и зубы у него были порченые.
— Ну, а после что ты сделала с ним? — допытывался Вито.
— Потом я отвела его в пансион, раздела догола и сказала: «Или ты мне дашь сто долларов, или убирайся вон». И он тут же вытащил деньги.
Я заливала ему, а он хохотал, разинув свою гнилую пасть. Заказывал еще кофе, хлопал себя по ляжкам. Он был не противный, но уж слишком зол на американцев.
Вито все не отставал:
— Ну расскажи, расскажи еще что-нибудь!
И я напрягала фантазию и врала ему, и врала! Фантазия моя порхала перелетной птицей, и слова еле поспевали за ней.
Но вот однажды прихожу я на свидание с Вито и не застаю его. Спрашиваю:
— А где Вито?
Мне говорят:
— Синьора, пожалуйста, больше сюда ни ногой, иначе директор прикажет вас вышвырнуть.
Спрашиваю:
— В чем дело? Что случилось? — От страха я сразу перехожу в атаку, а сама выискиваю способ, как бы побыстрее улизнуть.
Тут выходит один коридорный, приятель Вито, некий Винченцио, и говорит мне:
— Знаете, директор позвал Вито и спрашивает: «Откуда у тебя дорожные чеки?» А он: «Это чаевые, которые давали американцы». — «И ты мне будешь заливать про чаевые в сто долларов?» — сердится директор. Тогда Вито во всем признался: «Нет, — говорит он, — история тут такая: я знаком с одной женщиной, которая гуляет с американцами, и они расплачиваются с ней чеками». Тут директор объясняет ему, что все эти чеки ворованные и номера их известны полиции. «Но тебя, — говорит директор, — я не буду сажать в тюрьму, потому как тут есть и моя вина, и если мы вместе не заткнем эту дыру, то оба вылетим с работы».
Короче говоря, директор, чтобы не потерять места, решил возместить два миллиона семьсот тысяч лир — стоимость украденных чеков. Выплачивая ежемесячно, он собирался погасить этот долг.
Выслушав Винченцио, я успокоилась. Это еще куда ни шло, а я-то думала, что Вито уже арестован, и даже почувствовала холод наручников на своих руках. Винченцио говорит:
— А теперь, синьора, уходите и больше не показывайтесь, потому как директор страсть как на вас зол.
Так я потеряла источник довольно сытого существования. И Вито я тоже больше не видела. Пришлось снова заняться бельем и маслом. Заработок, конечно, поскромнее, но зато и опасности меньше, и работа надежнее.
Прошло несколько месяцев. Вдруг приходит одна моя подружка и говорит:
— Тереза, сходи поменяй этот чек на предъявителя, а деньги поделим пополам.
— Если чек фальшивый — не пойду. Рисковать из-за восьмидесяти тысяч не стану.
— Да что ты, — говорит она, — чек настоящий, даю тебе слово.
— Ну хорошо, — соглашаюсь я, — завтра схожу и поменяю, но почему ты сама не хочешь сходить?
А она:
— У меня нет документов, а без них в банке нельзя, да и кроме того, меня разыскивает полиция.
На другой день иду в банк, подхожу к окошечку, а там меня уже ждут. Чек был ворованный, и проклятущая ведьма впутала меня в это дело из-за каких-то паршивых восьмидесяти тысяч, будь они прокляты!
И вот я опять за решеткой. Встречаю там всех своих подружек, знакомых.
— Здравствуй, — говорят. — Снова здесь?
— Оставьте меня в покое, — говорю я им.
Я попросилась на работу, и меня назначили в огород. Дали цапать землю, полоть, сеять, сажать. Поначалу вместе со мной работала некая Антония, изрядная болтунья. Она умудрялась болтать, даже когда вскапывала землю, уж не знаю, как это она так исхитрялась. Просто артистка по этой части!
В наши обязанности входил и уход за птицей. Там был курятник кур на двадцать. А куры все красивые, жирные и жуткие нахалки: стоило войти в курятник, как они набрасывались на тебя. И если их не накормишь как следует, то на другой раз они из мести исклюют тебе ноги.
И вот куры эти начали исчезать. Я спрашиваю сестру Кармину:
— Кто взял рыжую хохлатку?
А она:
— Заткнись и помалкивай, не твое собачье дело.
— Просто я не хочу, чтобы потом воровство приписали мне.
— Не беспокойся, здесь нет воров.
Антония начинает хохотать. Сестра сердится:
— А ты чего ржешь, идиотка?
Антония зажимает рот рукой, но продолжает смеяться. Сестра прикрикивает:
— А ну, за работу, лодыри!
Только вчера в разговоре с садовником я узнала, кому идут эти куры, которых мы с таким рвением откармливаем. Он мне сказал:
— Тереза, прошу тебя кормить их хорошенько, потому как все они оканчивают свою жизнь в кастрюле судьи Джильо.
За эту работу мне платят восемь тысяч лир в месяц, да еще норовят вычесть из них.
Однажды Антония призналась мне, что беременна.
— От кого? — удивилась я.
А она хохочет:
— Уж не думаешь ли ты, что от сестры надзирательницы?
— А может, она вовсе и не сестра, а переодетый мужик? — говорю я.
— Нет, — говорит, — его отца зовут Змио.
— Из какой же норы вылезает этот проклятый змий-искуситель? Я б сказала ему пару теплых слов! — говорю.
Антония объясняет, что снюхалась с ним еще в той тюрьме, из которой ее перевели сюда.
На
