Послесловие к приговору - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Когда Полина привела понятых, двух женщин, следователь закончил осмотр елки и принялся писать протокол. Все, кроме Юльки, молчали и сосредоточенно смотрели на него. Наконец следователь, обращаясь к понятым, сказал:　

— Прошу подписать протокол. В нем я констатирую факт, что в данной квартире обнаружена ель гималайская.　

— Она что же, украдена или как? — спросила понятая, пожилая седая женщина.　

— Сейчас ведется следствие, и я не могу ничего определенного сказать… — уклончиво ответил лейтенант.　

Полина подхватилась со стула и запальчиво сказала:　

— Если елка краденая — она нам не нужна.　

— Вы ошибаетесь, гражданка, — строго сказал следователь. — Вашей дочери елка очень нужна. И я попрошу сохранить ее до особого распоряжения и дать мне об этом подписку.　

Когда все формальности были закончены и следователь с понятыми вышли из квартиры, Полина задержала мужа и спросила:　

— Хоть ты, Виктор, можешь мне сказать, что случилось?　

— Ничего страшного, Полина… Я потом тебе все объясню.　

— До свидания, папочка, — сказала Юлька. — Приходи ко мне на елочку, мы будем играться…　

* * *

Он не пришел к дочери ни на Новый год, ни в последующие дни. Ему страшно было показаться на глаза Полине и рассказать всю правду о случившемся. Он хотел по возможности скрыть свое преступление, чтобы о нем знало как можно меньше людей. Шел к следователю на допрос, а бригадиру говорил, что в больницу. Но вовсе скрыть свой поступок ему не удалось, слухи просочились на базу, однако никто толком не знал подробностей.　

Но суд, да еще выездной, внес полную ясность. Все узнали, что в коллективе нашелся человек, который поднял руку на беззащитных зеленокудрых красавиц. И многие удивленно качали головами, видя, что Аникеев с суда пошел, как ни в чем не бывало, домой. «В тюрьму его!» — возмущались те, кто принимал участие в посадке елок. Но приговор был объявлен, и недовольные своими замечаниями ничего не могли изменить.　

Виктор Аникеев слышал реплики по своему адресу и думал, что и в самом деле, лучше бы его увели из красного уголка, где состоялся суд, под конвоем. Тогда не нужно было бы снова появляться на работе, опускать глаза перед каждым встречным. А работать ему придется еще некоторое время, пока не направят отбывать наказание на какую-нибудь стройку.　

Если до приговора на базе помалкивали даже те, кому было кое-что известно, то теперь молчать не станут. И первым, кто потребует объяснений, будет Фрол Корнеевич, бригадир.　

Раньше бригадир не имел к нему никаких претензий, считал его лучшим работником и даже оставлял за себя, когда уезжал в командировку или уходил в отпуск. А теперь…　

Раскаяние и горечь заполнили душу Аникеева. Он бродил по улицам города несколько часов, пытаясь найти хоть какое-то мало-мальски приемлемое объяснение, которое ему придется давать всей бригаде. Но ничего подходящего придумать не мог. Как ни объясняй, что ни говори, а черное пятно так и останется на его совести. И смыть его нельзя даже тем наказанием, которое записано в приговоре.　

Во дворе Виктора встретил отец, седой крепкий старик. Его взгляд не предвещал ничего хорошего — это сын знал по собственному опыту. Так отец смотрел на него в детстве, когда брался за ремень.　

— Рассказывай, сынок, как до жизни такой дошел…　

— О чем ты?　

— Не прикидывайся: я был на суде и все слышал.　

«И как это я не заметил его, — расстроенно подумал Виктор. — Впрочем, я волновался и никого не видел там…» — и, не скрывая своего огорчения, резко произнес:　

— Значит, и говорить не о чем, раз знаешь!.. И прошу тебя: ни слова Полине о суде.　

— Наоборот, ты сам должен ей обо всем рассказать.　

— Но ведь она меня окончательно и бесповоротно бросит!　

— Если не сделаешь выводов для себя и не возьмешься за ум-разум, то, конечно, она к тебе не вернется.　

— Что же мне делать?　

— Прежде всего, поедем в лесничество, купим елочки, которые ты высадишь на месте срубленных…　

— Но я сполна уплатил за обе елки.　

— Платой не отделаешься, надо искупить свой позор. Ты посадишь елочки и будешь за ними ухаживать, пока они не укрепятся и не вырастут.　

— Уж что-что, а ухаживать за ними не смогу, так как уеду в другой город отбывать наказание.　

— Дальше нашей области тебя не пошлют… На выходные дни будешь приезжать.　

— Вряд ли отпустят.　

— Объяснишь, по какому делу, — отпустят.　

— Но в приговоре ничего не сказано, чтоб я высадил новые елки, — не сдавался Аникеев.　

— Плохо, видно, ты понял приговор, — с горечью произнес отец. — Мой совет тебе один — высадить елки. Иначе…　

— В принципе я не против, — поспешно прервал его Аникеев.　

— Без всяких принципов: сделай, и все тут!　

— Когда поедем в лесничество?　

— В следующую субботу.　

«Завтра я скажу об этом Фролу Корнеевичу и ребятам», — облегченно вздохнул Виктор, соглашаясь с отцом. И только сейчас он отчетливо и ясно осознал, что надо не только отбыть наказание, но и сверх того — своим трудом возместить причиненный коллективу вред. Пройдет время, и у входа на центральную базу будут стоять темно-зеленые ели. Пусть ни у кого больше не поднимется на них рука!　

СУД В СЕЛЕ ПАВЛОВКЕ

Он поместил жену в больницу и почувствовал, что стал ни от кого не зависим. Можно будет как следует выпить, и его никто не отругает. И не только сегодня, но и каждый день, пока домой не вернется Оксана. Стоя у гастронома, Иван Овчаров озирался по сторонам — нужна была компания.　

Вскоре увидел, что к магазину приближается Николай Саенко.　

— Землячок! — кинулся ему навстречу Овчаров. — Здорово!　

— Привет, — вскинул руку Саенко. — Куда и откуда?　

— Из больницы. У Оксаны сердце забарахлило…　

Разговаривая, они зашли в гастроном. Овчаров купил бутылку водки, Саенко взял хлеба и колбасы.　

— Нужен стакан, — сказал Овчаров.　

— Один момент, — подмигнул Саенко и двинулся к отделу «Соки — воды». — Клавочка, — наклонился он над прилавком, — ты с каждым днем хорошеешь…　

— Чего тебе? — спросила полногрудая женщина в халате с закатанными рукавами.　

— Тару…　

Клава дала стакан и приказала:　

— Не вернешь — больше не получишь!　

Они прошли за угол котельной, стали выпивать.　

— Как там в колхозе? — спросил Саенко.　

— Уборку зерновых, считай, закончили, — ответил Овчаров, жуя колбасу. Остались подсолнухи и кукуруза…　

— Ты теперь где?　

— Все там же, на комбайне.　

— А ты,