слесари, получить разряд, и уж потом, по достижении совершеннолетия, можно будет переквалифицироваться, если, конечно, не пропадет желание, на водителя. С такими доводами Вадим как будто соглашался. Он был примерным учеником: прогулов не совершал, старался выполнять все, что ему поручали.
В свободное время они с воспитателем играли в шахматы, ходили на футбол. Вадим привык смотреть игру с террикона, и на первых пора демонстрировал привычки, которые перенял у таких же, как сам, подростков: оглушительно свистел, кричал, топал ногами и бросал шапку вверх. «Пусть дитя тешится, — думал Сосновский, — постепенно отучу…»
Вадим и Вася Кабельков подружились. И Сосновский против этого не возражал. Он хорошо знал Васю и доверял ему. Шофер часто брал Вадима с собой в поездку, когда тот кончал рабочий день.
Грузовик мчался по улицам и переулкам, по накатанному асфальту, но Вадим меньше всего смотрел по сторонам. Его интересовало, как Василий Иванович (так он называл своего нового друга) управлял автомобилем. Он запоминал до малейших подробностей все движения водителя: когда и как тот выжимает сцепление, переключает скорость, тормозит.
— Разреши посидеть за рулем, Василий Иванович, — просил Вадим.
— Еще рано, — отвечал Кабельков, подражая Сосновскому. — Вот станешь слесарем и потом пойдешь на курсы…
— Это когда еще будет…
— Сильно захочешь — будет.
Но Вадим решил ускорить события. В один из дней, возвращаясь домой, он увидел на обочине дороги автомашину, точно такую же, как у Кабелькова. В замке зажигания торчала связка ключей. Не долго думая, он вскочил в кабину, завел мотор, выжал сцепление, включил скорость, и машина поехала. Вадим даже глаза зажмурил от удовольствия и нажал на газ. Машина рванулась, потом вильнула в сторону и правым крылом ударилась в железобетонный столб. Мотор заглох.
— Держи его! Держи, — кричал мужчина в полосатой бобочке, размахивая на бегу руками. — Он машину угнал!
Вадим весь похолодел от страха и выпрыгнул из кабины. Но сразу же навстречу ему выскочили невесть откуда взявшиеся люди, человек пять, а сзади подоспел шофер в полосатой бобочке. «Влип, — стучало в висках Вадима. — Глупо влип… Глупо…»
Шофер вызвал автоинспекцию, и вскоре на место происшествия прибыли два работника милиции. Они предложили Вадиму назвать свою фамилию, но он смотрел на них непонимающими глазами и молчал, решив, что теперь уже все потеряно, его посадят, и даже дядя Коля ничего не сможет сделать. Тогда зачем какие-то разговоры и объяснения: пусть делают, что хотят…
Его и в самом деле посадили, правда, не в камеру, а в дежурную комнату при отделении милиции для выяснения личности. Немного успокоившись, Вадим понял, что своим молчанием он причинит много хлопот и неприятностей дяде Коле. Воспитатель должен вовремя узнать обо всем, что случилось.
— Моя фамилия Горенко, а звать Вадим, — сказал он дежурному. — Если можно, позвоните в гараж моему воспитателю Николаю Фомичу Сосновскому.
— Наконец-то ты заговорил, парень, — улыбнулся дежурный. — Все сделаем, как надо…
Через минут сорок приехал Сосновский, недовольно глянул на Вадима из-под насупленных бровей:
— Спасибо, сынок, удружил…
Вадим прижался щекой к шершавой ладони воспитателя, почувствовал ее тепло и заплакал.
— Мне в гараж дороги нет? Да? — спрашивал он сквозь слезы. — А Василий Иванович, небось, скажет, что я подонок.
— Не знаю, что он скажет, но я взял бы ремень да по одному месту тебя…
— Так в чем же дело, дядя Коля, я согласен!
— Ты, может быть, и согласен, но вот они, — воспитатель указал на дежурного и еще одного милиционера, — не разрешат.
— Думаю, что под ваше поручительство, товарищ
Сосновский, парня отпустят, — сказал дежурный. — Ну, а как дальше быть — это уже дело следователя…
…И снова заседание комиссии. Полукруглый стол, в центре — председатель Елизавета Сергеевна, на этот раз в темно-коричневом костюме. И десятки глаз, устремленных на него, Вадима Горенко. Обсуждался его бессмысленный поступок — угон автомашины.
— Ну почему ты, Вадим, сел в чужую машину и решил уехать? — допытывалась Елизавета Сергеевна.
— Не знаю.
— Ты ведь и управлять-то не умеешь?
— Не умею.
— Хотел покататься?
— Да.
— А теперь вот ущерб надо погашать, почти девяносто рублей…
Ефросинья Горенко, сидевшая, как и в прошлый раз, на стуле рядом с сыном, всхлипнула:
— Где же мы возьмем такие деньги?
— Не плачь, мать, — обернулся к ней Вадим. — Я заработаю.
— Ты и на штаны-то еще не заработал.
— Что касается машины, — вмешался в разговор Сосновский, — то она из нашего объединения, и мы ее восстановим сами.
— Он будет угонять, а вы — восстанавливать, — недовольно заметил директор технического училища. С его лица сошел летний загар, и оно было бледным и усталым.
— Не буду я больше угонять! — запальчиво сказал Вадим. — Вот стану водителем и буду ездить, сколько хочу…
Заведующий райотделом народного образования Иван Петрович подвигал по столу тонкими руками, улыбнулся и поучительно разъяснил:
— Шоферы ездят сколько надо, а не сколько хотят. Кстати, Вадим, ты почему не поступил в вечернюю школу?
— В будущем году поступлю.
— И учти: мы проверим, как слово держишь.
— Можете спросить у дяди Коли, я слов на ветер не бросаю.
— Это точно, — подтвердил Сосновский.
Решение комиссии было кратким и конкретным: объявить Вадиму Горенко выговор и обязать его своим трудом возместить причиненный ущерб на сумму, не превышающую двадцати рублей.
Когда Вадим вышел из зала в вестибюль, там его уже поджидал Вася Кабельков.
— Василий Иванович! — обрадовался Вадим и кинулся к Кабелькову. — Ты не волнуйся, все обошлось хорошо: комиссия предложила мне сделать ремонт автомобиля, но почему-то только на двадцать рублей.
— Там понимающие люди сидят, — подмигнул Кабельков — Остальную сумму они оставили дяде Коле и мне.
КРЕПКИЙ ОРЕШЕК
Александру шел двадцать третий год, и кое-кто удивлялся, что взрослого парня, который и при силе, и при здоровье, приходится опекать. Среди этих «кое-кто» был и народный заседатель Семен Кириллович Фещенко.
— За этаким геркулесом еще и наблюдать, — разводил он руками.
— Суд передал Черника на перевоспитание вашему коллективу, и мы обязаны контролировать, как будет осуществляться это перевоспитание, — возразил я.
— Черника я знаю, и перевоспитывать его, что шпагу глотать.
— Стало быть, вы отказываетесь, Семен Кириллович, от поручения?
Фещенко достал папиросу, размял ее пальцами и закурил.
— Я ведь, Михаил Тарасович, если за что берусь, обязательно сделаю. А тут — перспектив почти никаких… Вот на прошлой неделе положение в смене — аховское. Грипп, много больных. Я и говорю Чернику: выйди во вторую смену, потом отгул дадим. Он смерил меня наглым взглядом и говорит: «Ты, что, папаша, трудовое законодательство хочешь нарушить? Прокурор нам лекцию читал, знаю что к чему…»
— И
