не вышел?
— Конечно, нет. А вы говорите — перевоспитывать.
— Значит, не желаете браться за это дело?
Семен Кириллович заволновался, бросил в пепельницу недокуренную папиросу и достал другую. Я, наверное, сказал лишнее — и это обидело народного заседателя. Он был не из тех, кто уклонялся от трудностей. Но Черник, видно, насолил ему на участке немало, и сразу отказаться от своего предубеждения Семен Кириллович не мог.
— Может быть, Кабельков согласится взять шефство над парнем, — высказал я вслух свое предположение.
— Это что же получается? Кабельков может, а я не могу?
— Но кто-то же должен заняться хлопцем.
— Правильно, должен, — Семен Кириллович положил папиросу обратно в пачку, встал, застегнул пуговицы плаща. — Попробую, но, если не получится, не обессудьте, Михаил Тарасович, — и быстро ушел.
Если Фещенко сказал «попробую», то это означало, что он сделает все возможное и даже невозможное. Так уже было, когда он Анатолия Грифова выводил в люди. Анатолий воровал. Мы его передали на поруки матери (отца у него не было). И опять парень попался и получил срок. Пробыл он в воспитательно-трудовой колонии немногим больше года, и его освободили досрочно. Анатолий пришел ко мне, попросил помочь устроиться на работу.
— А воровать будешь?
— Вроде не собираюсь, начальник. Но все может случиться.
Анатолий Грифов попал на участок, где начальником работал Семен Кириллович Фещенко. С того дня прошло уже лет десять. Грифов заочно окончил институт, женился, работает горным мастером. А Семен Кириллович вышел на пенсию и уже был не начальником, а наставником на участке.
В отличие от народного заседателя я ничего плохого о Чернике не знал (впрочем, и хорошего тоже). Дело Черника было из тех, которые не составляют трудностей для разрешения. В опорный пункт сообщили по телефону, что в кафе «Мрия» — драка. На место происшествия выехали работники милиции и дружинники. Те, кто дрался, уже разбежались. Задержали только одного Черника, у которого в кармане нашли самодельный финский нож. Парень утверждал, что он в драке не участвовал, а нож взял для того, чтобы резать хлеб и колбасу. За хранение и ношение холодного оружия Черник был привлечен к ответственности. Бригада, в которой он работал, попросила передать Александра на поруки. В протоколе собрания, словно в зеркале, было отражено настроение его товарищей-шахтеров.
Александра Черника критиковали за то, что любит выпить, и за прогулы, за то, что порою груб и невыдержан. Но общее мнение сводилось к нескольким фразам: «Участок № 2 шахты «Красная» просит народный суд передать на перевоспитание и исправление рабочего очистного забоя Черника Александра Павловича и не лишать его свободы».
В судебном заседании Александр Черник признал свою вину и обещал честным трудом искупить ее. С одной стороны, бригада и весь участок ручаются, а с другой, — он сам дает обещание. Почему же не поверить? Парень споткнулся первый раз в жизни, и нужно было протянуть ему руку помощи. Суд передал Черника на перевоспитание коллективу.
Примерно через месяц после нашего разговора в народном суде состоялось заседание секции народных заседателей по контролю за лицами, переданными на перевоспитание. Фещенко не явился. Возможно, заболел? Я позвонил на шахту. Семен Кириллович был здоров, работал, но разыскать его не удалось. Он находился в забое с практикантами из горно-технического училища. На второй день народный заседатель позвонил сам.
— Я, конечно, виноват, что не прибыл на заседание, — сказал он. — Занят был. Да к тому же ничего утешительного не мог доложить на секции. С Черником форменная беда. Три дня прогулял, пришел на наряд весь опухший от пьянства. Хотели уволить. Но наш юрист сказал, что раз он взят на поруки — увольнять нельзя.
— И что же решили?
— Вызвали на шахтком.
— Когда заседание?
— Завтра в семнадцать часов.
— Я приеду.
— Милости просим.
Шахтный комитет собрался в полном составе. На его заседание были приглашены начальник участка, горные мастера и бригадир, в коллективе которого работал Черник.
Александр пришел в шахтком сразу же после смены. Лицо его от волнения и горячего душа было багрово-красным. Парня пригласили сесть, и он поспешно опустился на стул.
Начальник участка Рыбницкий, тот самый, что сменил Семена Кирилловича, мужчина лет тридцати, долго перечислял «грехи» Черника. Закончил он резко и вполне определенно:
— Сколько можно возиться с ним? Мое предложение — уволить! Такие разгильдяи на шахте не нужны!
Я посмотрел на Черника. Он сидел, не шелохнувшись, плотно сжав челюсти.
После начальника участка слово взял Семен Кириллович.
— Саша, — тихо сказал он, обращаясь к Чернику. — Не прячь глаза и, как мужчина, выслушай все, что здесь скажут о тебе…
Черник вздернул широкими плечами и, выше подняв голову, перевел взгляд на седую, все еще пышную шевелюру Семена Кирилловича. Посмотреть в глаза наставника, который был напротив него, у парня не хватило смелости.
— Венедикт Петрович, — Семен Кириллович кивнул в сторону Рыбницкого, — говорил только об отрицательном: прогулах, пьянстве, нецензурщине… Все это за тобой водится. Но есть у тебя, Саша, и нечто другое: ты умеешь по-настоящему работать. Так почему же сам топчешь все то хорошее, что имеешь за душой? Сегодня для тебя последний шанс: или ты все поймешь и круто изменишь свое поведение, или…
— Или — что? — повысил голос Черник. — Уволите? Пожалуйста!
Откровенно говоря, я растерялся. Как поступить в такой ситуации? Ведь было совершенно ясно, что поучать дальше Черника не имело смысла. Убедительнее, чем Семен Кириллович, вряд ли скажешь. И в ответ — такая вызывающая выходка!
Но тут поднялся бригадир Проценко.
— Работать в нашей бригаде большая честь! — хрипло пробасил он. — Спроси любого — он подтвердит мои слова. Но раз ты, гражданин Черник, думаешь иначе, то катись от нас подальше…
Проценко задал боевой, наступательный тон. Черника уже не уговаривали, а требовали решительно изменить свое поведение.
Александр реплик больше не бросал, сидел смирно. А когда ему предоставили слово, сказал:
— Нечего скрывать, я плохой человек, или, как здесь кто-то выразился, — червивый… — Он посмотрел в мою сторону. — На суде я не сказал правду. Обманул суд. Драка в «Мрии» не обошлась без меня. И всех, кто там дрался, я знаю.
— Час от часу не легче, — вслух произнес Рыбницкий и спросил: — Кто же они, эти ребята?
— Этого я не скажу.
— Почему? — вмешался председатель шахткома.
— Я не доносчик. Судите, за всех отвечу.
— Вы уже осуждены, — вмешался я в разговор. — И о новом судебном разбирательстве пока речь не идет.
— Пока, — усмехнулся Черник.
— Помните, как вы заверяли суд, что исправитесь и будете честно трудиться, — продолжал я, обращаясь к Чернику. — Или забыли?
— Помню.
— Тогда почему
