прогулы совершаете, пьянствуете?
Я задал еще несколько вопросов, но ни на один из них ответа не последовало. Александр молчал и отрешенно смотрел на членов местного комитета.
— Какие будут предложения? — спросил председатель шахткома, оглядывая собравшихся.
— Он и со мной так: начну отчитывать — набычится, хоть стреляй, — нарушил молчание Проценко. — И я так думаю: раз воспитанию не поддается, отказаться от поручительства. А уж следствие и суд там разберутся что к чему.
Бригадира поддержало несколько человек. Но большинство членов шахтного комитета этого предложения не приняло.
— Значит, согласен, чтоб прогнали тебя с шахты с позором? — в упор спросил Александра Проценко.
Черник повернулся к бригадиру.
— Скорее тебя прогонят, чем меня. Понял?
— Не надо, Саша, успокойся, — вмешался в перепалку Семен Кириллович. — Давай поговорим спокойно. На участке создается молодежная бригада, я там буду наставником. Пойдешь к нам?
— К вам, Семен Кириллович, всегда пойду. Но к этому, — он посмотрел на Проценко, — никогда.
Кругом заговорили — выход из трудного положения был найден.
Прошло около трех месяцев. Семен Кириллович изредка звонил мне. Вести были хорошие. Александр Черник трудился, перестал пьянствовать. Семен Кириллович приобщил его к спорту и уговорил тренера взять парня в волейбольную команду.
«Можно сказать, что орешек раскусили», — решил я и составил справку о мерах, предпринятых по исполнению приговора суда. Секретарь Маша приобщила ее к наблюдательному производству «об исправлении и перевоспитании Черника Александра Павловича».
Но однажды у меня на квартире рано утром раздался телефонный звонок. Я поднял трубку.
— Беда случилась, — торопливо говорил Семен Кириллович, — Черник в милиции… Ко мне пришла его мать, плачет. В чем дело, не знает. И мне ничего неизвестно.
Я позвонил дежурному районного отделения милиции. Он подтвердил, что Черник задержан за мелкое хулиганство.
— Когда доставить в суд? — спросил дежурный.
— Как всегда — к девяти.
В протоколе было указано, что Александр Черник около кафе «Мрия» выражался нецензурными словами и пытался ударить бывшего своего бригадира Проценко…
— Что случилось? — спросил я у Черника.
— Все то же.
— Что именно?
— Об этом могу сказать только наедине.
Я сделал знак конвоиру, чтобы тот вышел из кабинета. Старшина милиции недоуменно пожал плечами: дескать, какие у парня могут быть секреты, и вышел.
— Проценко, — двуличный тип, — сказал Черник. — Перед начальством или там на собрании говорит одно, а делает другое.
— У вас есть факты?
— Сколько угодно. В тот вечер, когда меня задержали в «Мрии» с ножиком, кто вы думаете дрался? Проценко. Мы получили деньги за сверхурочную работу. Часть пустили на выпивку, а другую решили разделить между собой. Нас было пятеро. Но Проценко эту вторую часть денег забрал себе. Мы подняли шум, а один из наших взял его за петельки и тряхнул как следует. Проценко такое обхождение не понравилось, и он полез в драку…
— Почему же вы раньше не рассказали об этом?
— Я не доносчик.
— А в этот раз что было?
— Ничего особенного. Я сказал Проценко все, что о нем думаю. При этом ругался, не без того…
— И ударить его пытались?
— На кой черт он мне нужен! Наоборот, он меня хотел смазать по физиономии, да не достал. Вот и петушился. А все свернул на меня…
— А выпивали вы зачем?
— Трезвый я был. Шел мимо «Мрии» в ателье мод, девушка там моя работает, и я всегда встречаю ее после второй смены. Но наткнулся на Проценко, будь он неладен, и его дружков.
— Кто же они?
— Узнаете сами, ничего больше говорить не стану.
— Мне, как судье, нужно знать, кто был при вашем разговоре около «Мрии». Я вызову этих людей, допрошу, и тогда станет ясно, виноваты вы или нет…
Черник внимательно посмотрел на меня.
— Я не хочу впутывать в мои нелады с Проценко ребят… Дайте мне пятнадцать суток, отсижу, и баста!
— Хоть и не виноваты?
— Другого выхода нет.
— Ладно, — сказал я, — раз вы сами себе помочь не желаете, постараемся найти выход из положения. Но, думаю, поможем вам.
Я еще и сам толком не знал, как лучше поступить. Но ясно сознавал, что без Семена Кирилловича, без начальника участка Рыбницкого, без общественных организаций не обойтись! Всем нам вместе предстоит заняться вплотную проблемой воспитания, трудной и хлопотной.
— Так что же будет со мной? — спросил Черник, видя, что я ничего не решаю.
— Передадим ваше дело на рассмотрение общественности.
— Опять будут меня прорабатывать? — вздохнул Черник и пошел к выходу. На пороге остановился и посмотрел на меня открыто и доверительно. — А может быть, я тут все вам расскажу и — баста.
— На собрании расскажете.
— Что ж, придется, — согласился Александр Черник. — Там Семен Кириллович молчать не даст. — И глаза его блеснули веселыми искорками.
ТЕНЕТА
Народный судья Валерий Демьянович имел обыкновение заранее продумывать ход судебного следствия и составлять себе план. Важно было ничего не упустить, проверить все до единого доказательства, собранные по делу. И, кроме того, еще до заседания нужно предвидеть, как могут повести себя подсудимые, какие новые ходатайства, возможно, будут ими заявлены, подтвердят ли они данные ранее показания.
Но вот по делу двух женщин, Жанны Торговкиной и Ларисы Касевич, трудно было более или менее определенно предположить, как поведут себя подсудимые. Они были уличены в совершении преступления. Но, несмотря на это, не соглашались с предъявленным обвинением. Особенно непоследовательные и противоречивые показания были у Торговкиной.
Недавно Валерий Демьянович отчитывался о работе народного суда в Центральных электромеханических мастерских. Там, как оказалось, работал один из потерпевших по этому делу — слесарь Василий Карплюк. И многие сотрудники ЦЭММ знали о его неблаговидном поступке: Карплюк дал деньги Торговкиной, и та обещала ему «сделать» квартиру…
После доклада начались выступления. Рабочие резко критиковали Карплюка и просили народный суд строго наказать мошенниц.
В то время Валерий Демьянович еще не был знаком с делом. Но сегодня оно лежало перед ним на столе, а за барьером сидели подсудимые.
На первый взгляд, дело не представляло особой сложности. Подсудимых уличали свидетели. И все же Валерий Демьянович хотел добиться признания подсудимых. Тогда все станет понятнее. Ведь никакие доказательства не могут воспроизвести мельчайших подробностей того, что произошло. Можно знать многое о преступлении и не знать главного: как и почему оно случилось.
Судья думал о Касевич. Она отрицала свою вину, хотя и ее прошлое, и степень участия в преступлении оставляли надежды на признание.
Судебное следствие, как это и было намечено раньше, началось с допроса Ларисы Касевич. Она подтвердила свои показания, данные на предварительном следствии, слово в
