продажи земли, на которую при покупке брали заем в Виленском земельном банке. Кастусь рассказал кое-что об этих поездках дядьке Карусю, и тот насел: напиши да напиши.
— Это же интереснейшая вещь получится! А я сделаю рисунки,— обещал он.
Засел Кастусь и так втянулся в работу, что снова, как шальные, побежали дни. Это радовало автора, и он не сбавлял темпа. Кастусь давно заметил: когда всласть работается, то и на сердце веселее, и время шибче идет.
Отложит перо — и тоска охватывает душу. Поэтому, еще когда водил дядьку Антося с Гришкой Вересом по Вильно, он задумал показать любимого дядьку не только в городских, непривычных для него обстоятельствах, а повести в Ласток и Альбуть, чтобы и самому пройтись незабываемыми тропками детства.
Лежа на тюремном сеннике, он мысленно переносился в далекое прошлое, и все пережитое вставало перед его глазами в новом, поэтическом свете. Было тогда всякое: и голод, и холод, но теперь вспоминались только радостные и светлые события. Память словно отсеивала все тяжелое и оставляла только то, что согревало сердце. Что бы он отдал, лишь бы хоть на денек вырваться из тюремного удушья и заглянуть с дядькой Антосем на Неман, посидеть за домашним столом, послушать песни лесных жаворонков...
Еще в самом разгаре была работа над стихотворным рассказом, еще дядька Антось только подходил к банку, а Кастусю уже не давали покоя, просились на бумагу строки:
Мой родны кут, як ты мне мілы!..
Забыць цябе не маю сілы!
Не раз, утомлены дарогай,
Жыццём вясны маёй убогай,
К табе я ў думках залятаю
I там душою спачываю...
Были у него отдельные сценки домашнего быта, сочиненные прежде, давно, и не однажды читанные зимними вечерами еще в Альбути:
Хадзіў па лесе зранку бацька,
У Нёмне рыбу вудзіў дзядзька,
А старшы хлопец пасвіў статка,—
Адна у хаце з дзецьмі матка...
А ззаду, ўзяўшысь за спадніцу,
За ёй ішоў Юзік-шаляніца,
Ахвотнік рэпай пажывіцца
Або ў садок у вішні ўбіцца...
Давно написаны были и другие зарисовки, в которых чаще всего фигурировал дядька Антось. Иначе и быть не могло: дядька умел ладить с племянниками, всегда придумывал для них интересные игры и занятия.
Закончив стихотворный рассказ о дядькиных приключениях в Вильно, Кастусь обратился к альбутским воспоминаниям. Постепенно оживали давно знакомые места: тихо шумели осины, что вместе с елями обступали лесничовку, журчала в ольшанике речушка, а на старых, склонившихся к воде вербах пробивались первые робкие листочки... Чудодейственно поэтическое слово! Благодаря ему не только воскрешались в памяти милые сердцу мелочи давнишних забот и радостей, но и врачевались саднящие тюремные раны.
Снова обрел Кастусь прежний творческий настрой, бодрость и веру в свои силы. Все время между утренней и вечерней прогулками он просиживал над новой работой. Были уже почти готовы главы «Раніца ў нядзельку», «Леснікова пасада», «Смерць ляснічага», но определенного плана поэмы Кастусь пока не видел. Он все время ломал голову над тем, как бы скомпоновать, соединить в одно целое стихотворный рассказ о дядькиных приключениях и новые главы. Надо было найти что-то такое, что связало бы разрозненные части воедино. Но что?
Решение пришло неожиданно. Кастусь кашеварил на кухне, в помощники к нему напросился Терешка. Сидели вдвоем, чистили картошку, толковали о том, что скоро выйдут на волю: в июле и у Матвея кончался трехлетний срок.
— Опостылело тут,— говорил Терешка.— Руки истомились по плугу да косе... Земля для крестьянина — родная мать, милая и дорогая кормилица...
«Земля — вот она, основа»,— пришли вдруг на память отцовские слова. Бедный, так и не изведал он счастья обрабатывать свою собственную землю. Ценою трудных испытаний и жертв обзавелись собственной полоской мать с дядькой Антосем и Владиком. Отдали они земле много сил и еще отдадут, а найдут ли счастье, которого ищут?..
Конечно же, земля — основа основ крестьянское счастья, основа достатка и благосостояния. Так думал отец, так думает мать, так представляется и ему, Кастусю. Однако московский рабочий Александр Голуб, недавно появившийся у них в камере, говорит, что крестьянину мало иметь свою землю, чтобы по-человечески жить на свете. Прежде всего ему нужна свобода.
Как бы там ни было, а земля есть земля. Основа! Поэтому пусть вокруг земли обращается все действие поэмы. А может, так ее и назвать — «Земля»? Отец собирался на собственной земле начать жизнь заново, на новый лад... Да, вот оно, название — «Новая зямля». Ему еще самому не ясно, как выстроится сюжет, но охота показать дядьку Антося, отца и мать так, чтобы все увидели трудягу-белоруса, поняли его душу и сердце. Зачин, кажется, удался. Дядька Карусь хвалит. Да ему и самому нравятся некоторые места. Вот хотя бы это:
Мужчыны бралі па аладцы
I аж пацелі, небаракі.
3 аладкі дзядзька рабіў трубку,
Каб лепш здаволіць сваю губку
I больш зачэрпаць верашчакі.
А бацька браў блінцом спавагу,
Бо на Антося меў увагу:
Антось жа правіў гаспадарку,
Рабіў за двух, на сваім карку
Цягнуў ярэмца хлебароба,
Ну, словам, дзядзька наш — асоба!
В этой сценке — живая правда. Отец понимал, как нелегко оно, яремце хлебороба... Таких мест будет много. Память Кастуся хранит десятки интересных и забавных случаев из домашнего быта. Нужна только подходящая форма, чтобы все факты и события их жизни засветились новым светом Как же оно все расположится и встанет на место в большом произведении? Это ведь первая его поэма.
К середине лета в камере произошло много перемен. Старые острожники разъехались кто куда, на их место поступили новые. Студента Дурмашкииа еще весной увезли судить в Москву. Дождик как-то утром отпер камеру и выкрикнул:
— Терешка, с вещой!
Счастливый Матвей бросился прощаться. Расцеловался со всеми, а с Кастуся взял слово, что тот приедет погостить в Xожево:
— И я рад буду, и еще кто-то тебя там ждет...
Терешка имел в виду Лизу. Она недавно снова приезжала проведать Кастуся.
Спустя несколько дней Дождик загремел ключами у соседей:
— Костровицкий! Сматывай манатки!
Кастусь помог дядьке Карусю собрать инструменты и краски, отнес его сундучки-куферки к выходу.
— Ну, братка Якуб,— прослезился Каганец,— желаю скорей и тебе того же.
Еще раньше уехал Ёсель — на поселение в Сибирь, Владика Салвесева и Якова Безмена перевели на нижний этаж. Из прежних знакомых в камере остались только Мордухович и Шпаковский. Людей поубавилось, в камере стало тише, и Кастусь весь август 1911 года целыми днями просиживал над поэмой.
Писалось легко и споро. Образы, сцены
