далекого прошлого оживали в памяти, обретали здесь, в тюремных стенах, новое освещение, невольно приукрашивались. Там, в прошлом, были свобода, беззаботность. Разве не счастье с ломтем пустого хлеба в пастушьей торбочке день-деньской пропадать в лесу! Теперь казалось, что в Альбути была не жизнь, а земной рай.
Почему-то часто вспоминалось то лето, когда жили в землянке. Теплый вечер, горит-потрескивает костерок, булькает в чугунке картошка, а дядька Никодим рассказывает им, детям, сказки. Хорошо сохранились в памяти переезд из Ластка, походы в Липово, Антосевы клецки, грибная удача... Милые, дорогие воспоминания!
Ярко предстают не только памятные места, но и тогдашние дядька Антось, отец и мать. Тяжкий крест выпал на их долю, но они никогда не падали духом. Терпению и трудолюбию у них надо поучиться. Так разве ж они не заслужили доброго слова?
Жыццё іх, праўда, нецікава,
Пра іх нідзе не ходзіць слава,
Аб іх гісторый не складаюць,
Пра іх і песень не спяваюць...
Мае знаёмыя няўзрачны,
Нічым не слаўны і не значны,
Ўсё людзі простыя, малыя,
Хоць па-сваёму і ўдалыя.
Але ўдалымі іх не лічуць.
Жывуць, цярпліва долю смычуць
I крыж нясуць мужчыны ціха,
Дабра не бачачы з-за ліха.
Окрыляло Кастуся предчувствие близкой свободы. Остались считанные дни, а там, братцы, гульнем. Только бы удалось устроиться на учительскую работу. Днем занимался бы с учениками, а по вечерам писал «Новую зямлю». Если бы удалось к весне закончить поэму — взялся бы за другую. Планы у Кастуся ого какие! Вызрел, выношен замысел большой вещи про Сымона-музыканта. Хотелось рассказать о своих нелегких исканиях, крутых жизненных путях. Скорее бы на волю, Кастусь еще покажет миру, на что он способен! О-го-го! Разве что опять схватят за руку или загонят в солдатскую казарму. Есть такая угроза...
25 августа 1911 года наконец снова подал голос после большого перерыва Сымон Самохвал. Письмо было невеселое. Через день Кастусь сел писать ему ответ, как мог утешал друга: «Пасовать перед жизнью нельзя. Ты же находишься на свободе, у тебя есть возможность отстоять свое право на счастье и долю. Я еще в тюрьме, но мыслями давно на свободе...»
— Когда сам сапожник ходит в рваных сапогах, это еще полбеды,— сказал в тот день Мордухович, собираясь после обеда в мастерскую.— Но если у соседа разваливаются башмаки, то это уже совсем худо.
Кастусь обул новые ботинки, купленные в день суда, и ходил в них, пока Мордухович чинил старые — ставил подметки. А через несколько дней заглянул под нары — нет новых ботинок, открыл чемодан — и там нет. Что за оказия?
— Хлопцы, кто собрался на свидание в моих ботинках? — спросил Кастусь.
— Приелись твоим штиблетам тюремные харчи,— пошутил Шпаковский.— Драпанули они на волю, не дождавшись хозяина...
Шутки шутками, а где же ботинки? Принялись искать пропажу всей камерой. Перерыли углы и закоулки, перетрясли все сундучки и котомки — тщетно. Кликнули в «телефон» Ивана — он верховодил в камере уголовников. С «политическими» Иван жил в ладу, а Кастусь даже как-то писал по его просьбе письмо. Несколько минут в соседней камере стоял неимоверный гам: Иван вел допрос своей «парафии». Потом позвал Кастуся:
— Что ж ты, хлопче, раньше не огляделся? Свинья этот Свинкин! Его работа... Я ему, собаке, голову отвернул бы. Он только вчера вышел на волю. Теперь ищи ветра в поле...
Кастусь по новым ботинкам не очень-то горевал. Черт с ними! Не такое пропадало. Три года вот пошли прахом. Да ладно: скоро на волю. Оставшиеся денечки по пальцам можно счесть. Даже не верится...
11 сентября Кастусь проснулся по обыкновению рано, посмотрел на календарь. Оставалось четыре ночи, а там... Он радостно улыбнулся. В это время кто-то загремел замком, дверь отворилась, и Дождик нежданно прокричал:
— Мицкевич! С вещой!
Кастусь давно ждал этой команды, но не думал, что услышит ее раньше срока. Он скатился с нар и в одном исподнем пустился вприсядку...
На воле
Если верно, что каждый из нас кузнец своего счастья, то Кастусь Мицкевич, видно, был плохим кузнецом. А может, ему просто не везло...,
Очутившись за тюремными воротами, Кастусь с Владиком Салвесевым в тот же день пошли на поклон к Райскому.
Пока оба Мицкевича сидели в остроге, их приятель и коллега Александр Райский вышел в люди. Тот самый секретарь учительского съезда, за участие в котором Кастусь с Владиком угодили на казенные харчи, был теперь помощником начальника канцелярии самого Эрдели — минского губернатора. Вот что значит быть любимчиком судьбы и жениться по расчету!
Как ни противились друзья, губернский чин затащил их в ресторанчик, предложил по червонцу на дорогу. Недавние острожники денег не взяли. Им нужно было другое: справка о благонадежности. Без этой бумажки дирекция народных училищ назначения не даст. А другую работу где ты найдешь? Загвоздка была в том, что справку должен подписать губернатор. Попробуй к нему подступиться и доказать, что ты стал благонадежным! Поэтому все надежды были на Райского. Как-никак отирается возле высок начальства да и поручиться может за злосчастий «огарков».
Справка требовалась для того, чтобы получить учительскую должность. Но была еще одна причина, вынуждавшая настойчиво добиваться губернаторской подписи. Станешь учителем — не забреют в солдаты. После тюрьмы угодить в солдатскую казарму под власть фельдфебеля — перспектива не из приятных.
Все в тот же день Владик выехал в Миколаевщину, а Кастусь поздно вечером сел на виленский поезд. Вез в редакцию «Нашай нівы» три тетрадки стихов и начало «Новай зямлі». Была надежда, пока будет решаться дело в канцелярии губернатора, временно устроиться на работу. Если не в редакции, то вообще где-нибудь в Вильно.
Моросил холодный осенний дождь, когда в шестом часу утра поезд остановился у виленского вокзала. Кастусь поднял воротник и через туннель вышел на перрон. Часа полтора ждал, пока рассветет и немного утихнет дождь.
Первым делом заглянул на Завальную. В редакции «Нашай нівы» сидел один секретарь. У него Кастусь узнал, что очередной номер газеты будет сдвоенным и выйдет только 22 сентября, поэтому редактор уехал в Радошковичи. Когда вернется — неизвестно...
Пришлось зайти к Зотовым. Там выпил стакан чаю и подался в Ландварово — дачное место под Вильно, где жил знакомый учитель Иван Косяк.
Через день с Иваном попали в Вильно на учительскую вечеринку. Кастусь в поношенном костюмчике и в ботинках с заплатами чувствовал себя неловко в компании молодых расфранченных людей. Душою вечеринки была красивая девушка, молодая белорусская поэтесса
