видели, кухню…
— Начинали обход, видел и кухню: холодильник там «зиловский», вывалил свой живот, шкафы белые, под стеклом, с нарядной посудой. А у вас еще собственная машина шоколадного цвета, пусть купленная с помощью тестя… Да такого, Ленька, как твое состояние, не имел ни один житель до колхозного Займища. Была, скажем, у твоего деда Аверьяна посуда, так разве похожая на твою? Эта ж тонкой работы, задень ее чайной ложкой, она запоет. Те наши чашки и миски кудахтали, как курицы на наседалах. А ковры твои импортные, как и отечественные, — им же нету сравнения! А твой шоколадный «Москвич»?
— Ты что хочешь сказать этим, отец? — усмешливо спросил сын. Но усмешливость его была какой-то усталой.
— Отец твой прожил огромную жизнь и тоже научился чему-то, пусть не в физике-химии. Он просто хотел сопоставить, сравнить. Да видно, нельзя сравнивать несравнимое. Все изменилось за годы и годы.
— Это верно, отец!
— Чего уж неверного. Вот ты получил к своей зарплате немалую премию, что-то купил. И у меня в леспромхозе есть, покупают с зарплаты и премий холодильники и ковры. Дай им румынскую мебель — купят мебель, не поскупятся, завези легковые машины — рассчитаются за машины наличными. Так что не один ты, Ленька, такой.
— Обросший вещами?
— Не выше же головы, надеюсь, оброс.
— Пока нет.
— Ну и живи, радуйся, продолжай овладение наукой, раз она тебе по нутру, одевайся и обставляйся.
Верочка, стоявшая против свекра, крепко сцепив пальцы рук и положив руки на плечо мужа, вися на нем, похлопала расширившимися глазами и, набравшись духу, спросила:
— А в ту пору было все же обидно?..
— Когда начинали кулачить? Всякое бывало. Да я и сам было снял со стенки ружье и пошел, — вон Ленька слышал от меня и от бабки.
— Ой, страшно-то! И как интересно! — Верочка успела даже хлопнуть в ладоши. — Расскажите, пожалуйста…
— Может, не здесь? — остановил ее муж, тронув за локоть. — Может, хозяюшка, за столом?
— Ладно, — кивнула та и метнулась на кухню. — Вы пока беседуйте о другом, я соберу быстро на стол и сразу же позову. И дослушаю!
За столом она сидела в голубом праздничном платье, поверх него в передничке. Сидела ближе всех к выходу из столовой, чтобы бежать, если понадобится, на кухню, еще что-то принести. Терпеливо дождалась, пока муж и свекор выпили по рюмочке водки за встречу, по рюмочке за сына и внука (сама она даже красного не пила) и, опершись узеньким подбородком на кулачки, выдохнула:
— И как?..
— Как пошел и куда пошел, сняв со стенки дробовое ружье? — Родион Аверьянович солидно прокашлялся и откинулся на спинку мягкого стула. — Пошел обидчика своего убивать.
— Ой!.. Вы же для меня живая история. До сего времени я знала о тех годах только из кинофильмов да книг. Значит, идете… Наверно, боитесь?..
— Да нет. Не особенно. Возбужденный был. Взвинченный своим же деревенским, тот подговаривал и науськивал, мол, иди, Родька, ты ж у нас вон какой, гору своротишь…
— Сам не шел, а вас подговаривал?
— Ну, хитрый был, ушлый. Мол, иди, Родька, шлепни хоть одного, пусть руки не распускают, а то ж вытряхнут из крестовика, отберут мельницу. А я только-только купил у него же мельницу водяную. Дурак был. Ну и пошел, а стрелять не стал.
— На том все и кончилось? — разочарованно спросила невестка.
— На том.
— И позже не ходили с ружьем?
— Нет.
— Почему?
— Да хотя бы потому, что забрали ружье.
— А если бы… если, — еще загорелась Верочка и сорвала с кулачков подбородок, — если бы не отняли ружье?
— Как знать, невестушка… Но убивать кого-то вряд ли решился бы, не всякий зверь, даже зверь, пьет человеческую кровь…
— Но ты говорил, отец, — вмешался в их разговор Ленька, до того молчаливый и постный, — что былое не стоит вспоминать.
— Верно, говорил, умолкаю. Хотя еще одно слово: не мешает выпить для круглого счета по третьей, тебе ближе там и ты за хозяина, — наливай!
Но и «умолкнув», Родион Аверьянович говорил все о том же, и за столом, пока выпивали по третьей, и после ужина, на диване в Ленькином кабинете, в окружении притихших его книг, говорил сам с собой: а действительно, что было бы, если не забрали ружье? Ведь мог бы пойти! Наверно, пошел бы! Убил бы или не убил, скорей не убил бы, а снова пошел… Нет, не убил бы!.. Так что спи спокойно…
И Родион Аверьянович без особенного борения с самим собой почувствовал невесомость, заснул. Правда, скоро проснулся. Ему послышалось, что где-то поблизости плачет сдержанно женщина. Было б понятней, когда плакал ребенок, а то — женщина. Но за какой она стенкой, где и какая? Лихов поднял с подушки голову и прислушался: тишина. То есть идеальной тишины, каменной, какая бывает безветренной ночью в тайге, здесь, посреди Москвы, не было. За окном то и дело с шуршанием птичьих крыльев проносились машины: вдалеке, может быть, на каком-то заводе или в подземелье метро разрасталось тяжелое громыхание и, достигнув предела, неохотно и медленно утихало, будто что-то обрушивалось; а на фоне тех дальних и глохнувших звуков вдруг рассыпался совсем близко по мостовой мужской грудной говор и женский, стеклянными осколками, смех.
Снова услышал плачущий голос, опускаясь на подушку, и это было уже не во сне, наяву, плакала женщина и не в какой-то квартире за капитальной стеной, а здесь, в Ленькином, так уютно свитом гнезде, — стало быть, Верочка. Она плакала как бы маленькими глотками. И полушепотом причитала: «Ну, Леник, не надо расстраиваться. Еще полежишь немножечко и уснешь. Баю-бай!.. Дай, я поцелую тебя в лобик». И опять всхлипывания вперемежку со звуками улицы. «Это бывает, не спят, мучаются. Но поверь мне: все, все устроится». — «Чего же ты плачешь, — его голос, — если знаешь, устроится?» — «Ну, слышала, люди страдают бессонницей. Она бывает от переутомления. Ты много читаешь, без отдыха. А будешь слушаться меня, отдыхать, и пойдет на поправку! — И она там уже засмеялась сквозь плач. — Вот съездим летом на юг, покупаемся в море!.. А хочешь, махнем не на юг, а в Сибирь, на твою родину. Какая там речка, Чулым? Поплаваем в том Чулыме! Побродим по дикому лесу! И сон твой вернется. Только ты обними меня покрепче. Вот так!»
Родион Аверьянович сел на постели, а потом сходил к двери, прикрыл ее, чтобы не слышать, как они перешептываются. И так ясно — неважнецкие у Леньки дела. Все, конечно, от переутомления. И надо не только затащить его в тайгу, чтобы он отдышался, а что-то сделать сейчас. Будь под
