улицу Займища, Лихов узнал сразу, хотя их крестовик со временем потемнел, даже сделался угольно-черным, врос в землю, вообще оказался не таким крупным, каким жил в памяти. Да и стоял он не в ближайшем соседстве с амбаром и другими постройками, а один, как перст, и не обнесенный заплотом из лиственничных тесаных плах, а схваченный на живую нитку штакетником. Но был это тот самый их крестовый дом, даже с той или такой же, как раньше, тесовой, местами замошившейся крышей. На том месте, где теперь вроде бы без ветра пошатывалась и поскрипывала калитка, тогда громоздились глухие ворота с полотнищами в косую дощечку. По зимам возле ворот надувало сугробища снега, маленький, он карабкался по ним на четвереньках. А бывало… А было…
Родион Аверьянович еще взглянул туда, на свой дом, и почувствовал, у него подсекаются ноги в коленях, поэтому заковылял в сторону, к изгороди, к лежавшим возле нее бревнам, нащупал конец гладкого, обогретого солнышком и присел.
Мимо проходили пожилые и старые люди, некоторые из них, приметив тоже немолодого, по-городскому одетого гражданина, даже здоровались, но никто, ни один человек в нем не признал бывшего односельчанина, не подал, радуясь встрече, руки. Только тщедушная, рыжей масти собачонка, оказавшаяся у ног, улучив момент, когда он на нее посмотрел, лизнула ему руку. Чья же она? Он, кажется, видел ее около своего бывшего дома, она вертелась там, норовя поймать собственный хвост.
— Ну, если ты наша… если ты ихняя, то идем вместе. Веди!
И они пошли вместе, пожилой мужчина, вдруг обретя смелость и почувствовав прежнюю силу в ногах, и сопровождавшая его дворняжка. — она бойко подпрыгивала, отбрасывая в сторону зад; поравнявшись со своим домом — точно, их бывшим домом! — пролезла в щель под калиткой и скрылась в торчавшей поблизости конуре, мол, дальше можете идти без меня.
Родион Аверьянович мог, теперь вполне мог. Он обратил внимание, что на крыльце постланы новые широкие доски, покрашены охрой; половицы в сенях были старые, перекладины под ними давно сгнили, и пол ходил ходуном. Машинально, по четко сработавшей памяти Лихов отыскал правой рукой скобку дверей и рванул на себя. В прихожей было как и тогда: слева белела известкой боковина русской печи с нишами для варежек, прямо, — занавешенная с боков, — дверь в горницу, с правой стороны, возле окна, — большой стол под клеенкой. На табурете, приставленном к столу, где обычно сидела мать, готовая при малейшей надобности сорваться и бежать на кухню, теперь восседала, руки на коленях, Варька. Не та Варька, статная девушка, какой она была тогда, когда он ее умыкал, а дородная бабища в полтора обхвата, затянутая в шерстяное трикотажное платье горчичного цвета, будто отлитая в бронзе. И лицо было бронзовое от весеннего солнца и ветра, тоже будто литое. Надо же так могуче заматереть.
— Ну, здравствуй, Варвара!
— Здравствуй, Родион, — ответила она просто, спокойно. — Раз наведался до старого, проходи и садись.
— Так ты куда-то, гляжу, собралась.
— Никуда я не собралась, по гостям ходить некогда, утренняя дойка на ферме закончилась, готовься к вечерней, да вот увидела в окошко тебя, сидишь у соседей на бревнах, думаю, в кои веки наведался в Займище, не пройдет мимо, заглянет из интереса, и тоже присела.
— В ожидании?
— В ожидании. А что?
— Да так, ничего, — раздеваясь в кутке, уклонился от объяснения Лихов. А хотелось, очень хотелось упрекнуть бывшую супругу, что когда надо было, она не ожидала. Теперь заждалась! Пересилил себя, заговорил о другом: — Поди, не рядовая доярка, начальство?
— А где и кто теперь не начальство? И ты, слышала я, у себя там начальник, и не маленький. Теперь не начальниками, покуда в яслях да в детском саду, а пошли в школу, и уже, смотришь, один над другим, кто староста класса, кто вожатый звена, кто санитар, кто санитарка. Мои-то, двое парней, двое девок, покуда учились, не вылазили из начальства. И теперь, взрослым, нет им передышки, то в председателях, то в секретарях.
— Всяк своей семьей живут дети и в Займище?
— Семьями. И кто где. Старший парень Сергей с женой, ребятишками тут, под одной со мной крышей. Ребятишки вместе с матерью в садике… У тебя, слышала я, один сын и тот не с тобой.
— Так вышло. Проживает в Москве, ударился в науку, завтрашний академик, получает намного больше моего, так опять здоровья сибирского нет. Хоть в чем-нибудь, да наперекосяк! — Родион Аверьянович вспомнил, какая у Леньки беда, почему плакала Верочка, и досадливо крякнул. Молодой еще совсем человек, а уже одолевают недуги; он, отец, перешагнул полустолетний рубеж, а у него только и старости, что седина в голове. Или вот она, Варька, да она, наверно, и не кашлянула за жизнь. А перетерпела всего, ох, конечно, перетерпела, в особенности в войну и сразу после войны, с двумя девками, двумя парнями, без Степки. И вот ничего ей не сделалось. Да отдай ее замуж, она еще четверых народит.
Но когда Родион Аверьянович подсел к столу да заглянул в Варькино, хотя и отлитое из бронзы, лицо повнимательней, к удивлению заметил и сумеречную синеву под глазами, и застывшие красные искорки на выступах скул, — следы какого-то неблагополучия в сосудах; Варькина рука, лежавшая на клеенке, сколько ни тугая, ни прочная, оказалась перевитой набухшими венами, а пальцы, все пальцы были в кольцеообразных рубцах. Досталось бабе с коровами! Поди, надоила, пока состоит в займищенском колхозе, целый Чулым молока! Кормила артельных коров да доила коров, рожала детей да кормила детей, — так и прошла молодая Варькина жизнь. С хлопотами и заботами, поди, некогда было вспомнить не только умыкавшего ее в юности Родьку, но и Степана. Хотя о Степке напрасно…
— Так и жила тут, знала ферму да дом?
— Дом да ферму, артельное да свое.
— Не сетовала на судьбу? Не раскаивалась?
— А в чем я должна была, интересно, раскаиваться? В чем? — переспросила она уязвленно и взвыла. Но тотчас взяла себя в руки, осушила рукавом платья лицо. — Что не поехала к тебе тогда? Так, может, ты не очень и ждал, раз скоро женился.
— Не ранее же того, как тебе приехать с вещами.
— Ах, тебя по сегодня тревожат оставленные на мое попечение вещи?! — Она собрала лежавшие на голубом поле клеенки рубцеватые пальцы в увесистый, не женский кулак. — Так они были как твои, так и Степановы, вы же сродные братья, — усмехнулась она едко, — жили одной дружной семьей. Да только и Степан, — поперхнулась она, — не воспользовался богатством, то, что было увезено за реку, там и
