Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

Родион Аверьянович все следил за молодым хозяином дома, искал, как еще повторился в нем Степка, в чем именно. В голосе! В мягком голосе с шелестинкой!

— В животноводстве трудишься, как и мамаша, Сергей?

— В животноводстве. Только под началом у меня не в полном смысле животные, живые существа. Маленькие по сравнению с коровой или овцой, с крылышками, — он смешливо сощурился, — летают.

— Пчелы, что ли?

— Аха, пчелы.

— Ты, значит, пчеловодом на пасеке?

— Старшим пчеловодом, аха.

Это «аха» и было как раз Степкино, он произносил его с шелестинкой от придыхания и вот как-то передал сыну, может, когда учил его говорить.

— Пчеловодство у нас не последняя отрасль, даже важнейшая, если считать по доходу. А доходы враз подскочили, как стали выезжать с пасеками подальше, в особенности на гари, где много кипрея, — без расспросов охотно рассказывал гостю Сергей. Торопливо хлебал ложкой сдобренные сметаной жирные щи, торопливо рассказывал: — Гектар кипрея на гарях — пять центнеров чистого меда, разлитого по бочонкам. Аха! Так что есть резон выезжать. Пока сидим на месте, готовимся к главному медосбору. Не самый главный уже идет, правильней сказать, продолжается, а главный еще впереди. На сегодня основная работа в омшанике, подготовка к выносу и вынос подготовленных ульев. А всего их — о-хо! — если одному, то хватит управляться до заговенья, морковкиного. Всем наличным штатом подналегли.

— Чуть свет, уже на ногах, — подтвердила Варвара. — И мчится, мчится впереди меня к своим живым существам. Я осталась в коровнике, он держит курс на омшаник, что выстроен на другом берегу нашей Удинки. Заметил, Родион, когда с крылечка смотрел, большое здание за фермами?

— Круглое, что тебе цирк?

— Оно самое. Вот туда и торопится вечно, — продолжала Варвара, поглядывая на сына с укором, да невзаправдашним. — Так торопится, посмотри, весь вспотел. Подлить еще в миску?

— Я сам, сам.

— И вот всегда сам, и дома и у своих существ, собственными руками. И с карандашом сам, и с инструментом токарным, слесарным, плотницким сам. Всеми днями у пчел, будь там еда, и обедал бы, ужинал там. И ночевать бы в омшанике оставался, с пчелами в обнимку. Брат и сестра его живут в городе, работа у обоих негрязная, квартиры с удобствами, приглашали на жительство — где там, даже не ответил письмом. Ему там неинтересно, ему хочется тут.

— Не тянет в город, Серега? — решил уточнить Родион Аверьянович.

— А у меня тут город.

— Город?

— Свой город, пчелиный, — ответил Серега с улыбочкой. — Многомиллионный, если считать, в каждом улье тысячи и тысячи душ, а всего ульев двести пятьдесят с гаком. Так что город поболе Москвы, а я того города мэр. — Он поднялся из-за стола и с приплясом — как Степка! — заспешил к вешалке, накинул на себя телогрейку. — Спасибочки за обед! До свиданьица, меня ждет мотоцикл.

— Пчелы тебя ждут! — вслед ему сказала Варвара.

«Второй Степка?» — подумал, уже без него, Родион Аверьянович. И от одной мысли, что живет на свете такой человек, стало как-то особенно хорошо на душе. Существует Степкин город пчелиный, многомиллионный, и не где-нибудь, в Займище! (Оно, это Займище, без него, Родьки, не умерло, как и он не погиб без него!..) И за все это, за многое другое, за Варьку и за Ипата хотелось еще выпить по чарке. Но хватился, Ипат-Ветродуй спит. Сидит на стуле, полураскрыв рот, и тихонько похрапывает. Варька бодрствовала и была трезвой.

С разговорами они засиделись почти до самого вечера. Варвара даже на ферму свою не пошла, наказала что делать там заглянувшей на мгновенье соседке-доярке, женщине тоже справной. Родиону предложила остаться еще на денек.

И он согласился, хотя и нетвердо. А в потемки уже обнаружилось, что на станцию железной дороги идет попутный грузовик геологической партии. И Родион Аверьянович попросился на него. Варьке сказал так: распутица, бездорожье, как бы не завесновать.

8

Домой попал на другой день. Погода на Чулыме стояла студеная, протаявшие было дороги опять заткнуло тонким ледком, и леспромхозовский вездеход со станции железной дороги быстро домчал Родиона. Лихова до Кипрейной гари. Синими вечерними сумерками с чемоданом и баулом в руках Родион Аверьянович входил торопливо в свой дом, уже глядевший на улицу и во двор освещенными окнами. Оставив у порога багаж и расстегнув на все пуговицы пальто, но не успев скинуть его, метнулся к вышедшей навстречу Алевтине. Он целовал ее, куда попадя: в мягко щекотавшие брови и в теплые, как оладушки, щеки, целовал, обнимая, в пульсирующую жилку на шее и в хрустящую раковинку уха.

И Алевтина не уклонялась от его ласки, немного удивленная, ойкала да говорила отрывисто:

— Ты что это, дед Родион?.. Да ты с ума сходишь на старости лет?.. Ой, всю измял, всю растрепал, сумасшедший, и чего только делается с тобой? — Он все-таки ранее не приезжал таким возбужденным и жадным на ласки. — Ты, может быть, выпивши? Так вроде запаха нет. Может, за тобой гнались по дороге разбойники?

— Еще скажешь, черти рогатые.

— Ведьмы с хвостами! Я же чувствую, в отлучке что-то произошло.

— Ничего особенного, значительного. Отпуск, безделье… А в безделье можно удариться в крайности… ежели молодой. — Он выпустил из объятий жену и наконец снял с себя шарф и пальто. — Ну, рассказывай, как тут и что?

— Ты рассказывай. Ты приехал, у тебя дорожные впечатления и новости. Прямиком из Москвы?

— Нет, заезжал в Займище, хотя и не очень попутно. На один день. Даже целого дня не был, несколько часов. — Родион Аверьянович почувствовал, его охватывает смущение, он, как мальчишка, краснеет и, чтобы не заметила смущения Алевтина, встал посередине комнаты, заслонив головой свисающую с потолка лампочку; теперь на лицо падала как-то выручавшая тень. — Притащился туда часов в десять утра, а под вечер уже мчался на попутке обратно, — продолжал он, зачем-то оправдываясь, при этом сердясь на себя. — Ничего там из ряда вон выходящего. Но строятся. Неплохо живут. Твое Бараново видел — разрослось вширь, даже пытается лезть в вышину, так где в наше время иначе?

— Как там у Лени в Москве?

— В Москве? Ах, в Москве!.. Так я же писал тебе: замотались они оба с мальчишкой, Ленька даже позеленел. — Родион Аверьянович хотел сразу сказать о его, Ленькиной, замеченной им, беде, да воздержался, не все сразу, потом. — Тебе надо было еще немного пожить там, дождалась бы меня, а то вышло — разъехались.

— Так ты написал, что дают отпуск, что скоро приедешь, а сам