Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Где же вам посчастливилось раскопать клад?

— Да вот здесь, не так далеко от Кипрейной, километрах этак в полста. — Кузнецов развернулся со скрипнувшим под ним стулом и встал перед картой угодий их леспромхоза, очертил рукой круг на серых и зеленых квадратах, более серых. Родион Аверьянович и через стол точно определил, что там показывал этот юнец: верховья речушки Яранки, впадавшей ниже Кипрейной гари в Чулым. Места вырубок военного времени! Точно, в тех местах есть дороги, их не успело размыть, они не заросли травами, даже мосты сгнили и обрушились не везде. Точно, там есть жилье. Но есть ли строевой лес?

— Там же вырубки. И по плану угодий хорошо видно, что вырубки, эта серятина. Или успел вырасти заново лес? Может, там не сосна, не лиственница, а, например, бамбук? Он быстро растет.

— Сосна и лиственница, сам проверял.

— По распадкам непроходимым, по кручам?..

— Не только. И не столько, было бы вам известно. А лес хвойный, отличный.

— Тогда с неба свалился. В бурю, грозу, они на Чулыме разгульные.

— Нет!

Это было прежнее «нет», которое ни обойти, ни объехать, и Родион Аверьянович замолчал и поднялся, чтобы уйти. Сколько еще рвать нервы напрасно? Да наконец, он числится в отпуске, ему гулять еще более десяти дней. И он будет гулять. А этот молодой человек пусть похозяйничает. Наломает дров. Пусть! Ему-то, Лихову, что? Он сядет на свой персональный директорский вездеход и рванет с ружьишком подальше в тайгу. С кем-нибудь из старичков. Завтра же!..

9

А назавтра обнаружил случайно, что ребятишки рыбачат на Верхнем озере за поселком, добывают из-подо льда сорожек и окуней. И тоже настроил мормышку. Поймать удалось немного, рыбок пятнадцать. Но и пятнадцать заняли две сковородки.

На следующий день оделся потеплее, хотя и весна, на случай, если припозднится, захватил питья и еды. Под рыбу взял вместо котелка старый рюкзак. И еще прихватил сачок, отыскавшийся в доме.

— Ну, пожелай, Алевтина, новой удачи.

— Ни пуха, говорят, ни пера!

День опять выдался теплый. Потоки мутной воды катились проулками Кипрейной, устремлялись в очистившийся возле берега и клокотавший Чулым. По лугам на обоих берегах реки стеклянно блестели вытаявшие озерушки и лужицы.

А зажатое меж тремя холмами Верхнее озеро выглядело по-зимнему сонным. Снежная пустынная тишина. Стынь. Только кое-где на белом можно было заметить черные точки: ребячьи лунки и его личные, приготовленные им накануне; и выделялось соринкой короткое удилище мормышки, которой он вчера натаскал сорожек и окуньков. Если посчастливится, натаскает и сегодня.

Раздумывая, как шустрые окуньки будут клевать: осторожно подергивать капроновую лесу, а потом вырывать мормышку из рук, как он, Лихов, будет тащить рыбу, быстро-быстро выбирая обеими руками лесу, все вверх-вверх, потом в сторону, чтобы очередной красноперый стригун не сорвался с крючка и не плюхнулся в воду (тут, пожалуй, не выручит и сачок), Родион Аверьянович подходил к крайней проруби. Но он не сразу сообразил, что в ней творится: рыба плескалась, выныривая из глубины и опять уходя вглубь, чтобы вынырнуть снова. Мелкая рыба и покрупней, больше всего окуни; в глазах Лихова мелькало зеленоватое — их бока и красное — плавники. То вдруг, распугав мелюзгу, в чаше проруби начинала делать гимнастику белобрюхая рыбища. Прорубь походила на кипящий котел, в котором уже варилась уха.

Ведь что происходит, когда в глухом озере по весне не хватает жизненно важного кислорода!

Вот тут-то и пригодился Родиону Аверьяновичу сачок, он потянулся с ним к проруби и обмакнул его, а когда тот расправился в «кипятке», рванул кверху и на себя. Один трепыхун-окунек попался. Для начала ничего и один. Где один, там и два, там и одиннадцать. И точно, одиннадцать окуньков вытащил, пока распугал остальных.

Теперь Родион Аверьянович висел над лункой, опустившись на корточки и просунув сачок в горловину проруби на всю толщину льда. Висел, не двигаясь, ожидал, когда в бутылочного цвета цилиндре появится рыбка и всплывет вверх, чтобы проклюнуть носиком поверхность воды; чуть проклюнула и, вильнув хвостиком, булькнула, так поднимай скорее сачок.

Все заплывали красноперые окуньки, одиночно и стайками. Но вот дно проруби притенило. Что там еще?.. Лихов наклонился пониже. А там, в ледяном колодце, несуразно перевертывалось этакое колесо, только с головой и хвостом. Лещ! Скорей, скорей поддеть его снизу сачком. И вы, вы, окунишки, давайте сюда за компанию!.. Всей компанией выволок из проруби и — на снег.

Уже к полдню у него был полный рюкзак рыбы. Родион Аверьянович взвалил его на хребет, можно отправляться домой. Спина сразу же взмокла, охолодала, а он шел, старался не замечать, на ходу прикидывал: засолить рыбку, отменная будет закусочка. Половину можно оставить себе, половину вместе с ягодами послать Леньке.

И вдруг, как молния, мысль: «А откуда там лес?»

Но Лихов вроде бы выдержал нежданный удар, стал думать о другом, об охоте: хорошо бы подстрелить глухаря — опять же для москвичей, — хотя бы рябчика и тетерку. Завтра же махнуть с кем-то на вездеходе в тайгу!

А мчался уже через час. Один. С ружьем, но без патронташа. По знакомой дороге на речку Яранку. И только, кажется, разлетелся — уже владения займищенского Матюхи, все еще обложенные сугробами, но с вытаявшими гребнями крыш. Останавливаться в поселке не стал, сиганул мимо дома с топившейся печкой — из трубы валил дым — дальше к Яранке, она пряталась за перевалом.

С перевала просматривалась и сама речка под вздувшимся льдом, заштрихованная кустами, и заречная, прикрытая дымкой, сине-зеленая тайга. Бескрайнее море хвойной тайги! И это в тех местах за Яранкой, где, судя по карте угодий, серятина вырубок сорок третьего года. Родион Аверьянович не первый раз видел издали эти места, в зимнюю и в летнюю пору, и, случалось, дивился виденному: откуда там зелень? Но никогда, никогда его не осеняло мыслью пройти туда и проверить, что там за лес. Каждые пять лет проводила ревизию древостоя специальная комиссия лесхоза, но и она, выходит, смотрела сквозь стекла очков, сквозь бумагу. А вот новый человек, этот мальчишка, не только разобрался в бумагах, но и съездил за Яранку, и походил там по хвойному лесу, и убедился: строевой лес, лиственница и сосна, руби зимой и летом, трелюй, выполняй увеличенный план. Он, Лихов, там, в конторе, еще пререкался с главным инженером, возражал по инерции, а сам строил предположения, сегодня же догадался: цельный, никогда не рубленный лес, только кем-то зачисленный в вырубленные. Лес не в самых удобных местах, по каменистому склону, изрезанному ручьями,