Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Да я же без умысла, просто так упомянул о вещах, — взмолился Родион Аверьянович.

— Фарфоровая посуда сгнить не могла, ее добыли из земли, — не слушала Варвара, — половину оставили у себя, половину унесли в детский сад с яслями, там не было ни чашки, ни блюдца. Что уцелело из половин, можешь проверить, если охота, забрать.

— Неохота!

— Искаться через столько лет о вещах, уцелели они али не уцелели!.. Тут люди не уцелели, столько мужиков займищенских не вернулось с войны. Бабы жилы вытянули из рук, управляясь в колхозе. Твоя бывшая Варька по колено в навозе ходила и ходит. А ты приехал ее упрекать.

— Да не упрекаю я ее, нет!

— Судить явился, что она в ту пору не приехала к тебе, не привезла в сундуках и ящиках тряпки и черепки…

— Да не собираюсь ни судить, ни рядить! — обиженно сказал Родион Аверьянович и поднялся из-за стола, намереваясь пройти к вешалке. Только это и урезонило разошедшуюся было хозяйку, она замолчала и прикрылась стыдливо ладошкой. — Какой я тебе действительно через столько лет судья. Вся жизнь русского человека до революции укладывалась в этот срок. Это теперь долго живем, есть время и топать вперед и возвращаться к истоку. Вот подошел к крупному счету годов, съездил к сыну в Москву, поглядел на невестку, на внука, решил завернуть в Займище, в свой первоисток. Тоже поглядеть, что-то вспомнить. Но никак не упрекать ни тебя, ни других, ни деревню Займище, ни областной центр или Москву. — С объяснениями он совсем забыл, что собирался одеться, уйти, сделал круг по комнате и вернулся к столу. — Не знаю, кто ты: Варька, Варвара, Варвара Васильевна, как тебя правильнее именовать…

— Для кого как, — ответила она тихо, из-под ладошки.

— Скажем, Варвара. Ты ко мне, Варвара, с упреками, которые я тоже не принимаю. Так сложилась жизнь. И твоя и моя. Какие могут быть нынче претензии и упреки!

— Правда что! — нежданно для Родиона согласилась она и быстренько встала, никакая там не замученная возле коров да еще по колено в грязи, а дороднейшая, литая. Не старая. Вон даже заглянула в круглое зеркальце, висевшее на заборке. — Так самовар ставить, что ли?

— Не знаю… Дело хозяйское, — сказал Родион Аверьянович. Получилось так, что он вроде бы согласился на самовар, но подумал, как и о чем будут говорить за столом — опять ссориться? — и понял, что сидеть вдвоем с Варькой за самоваром вот сейчас, сию минуту — выше его сил, может, позже и в присутствии третьего или третьей. А теперь хотелось на воздух. И тут вовремя подвернулась спасительная мысль: к горячему неплохо бы горячительного; придется сбегать, как говорилось тогда, в потребиловку. — Какое предпочитаешь вино, белое или красное, Варвара?

— Какое подадут. А не подадут, так и никакое.

— Ну, что найдется, то принесу. — И Родион Аверьянович заторопился, срывая с вешалки попеременно беличью шапку, — нахлобучил ее до ушей, шерстяной шарф, — обмотнул шею, пальто.

В действительности же он спешил только из дому, выскочил на крыльцо и остановился, жадно глотнув весенней солнечной свежести. День успел разгореться, поблескивали на солнце лужи и лужицы, шуршаще капало с крыш в остатки талого снега. Как в мире чудесно! И все в мире сегодняшнее, ничего вчерашнего и позавчерашнего. Сегодняшний, какой-то особенно голубой свет над старым домом, над протаявшей улицей. Не та, не прежняя Варька, нынешняя хозяйка в дому, обиделась, чуть произнес неосторожное слово, значит, цену себе знает. Не тогдашняя улица, по которой она теперь ходит, вон начинена галькой, чтобы не было грязи, по обеим сторонам ее вышагивают столбы.

Но больше сегодняшнего, мог убедиться, глядя с крыльца, Родион Аверьянович, было даже не в деревне, а за деревней, по Удинке и по лугам. Да там все было застроено каменным, — фермы, которая-то молочная, Варькина, бесчисленные четырехугольники ферм, свежепокрашенные суриком крыши и побеленные известью стены! В отдалении и по другую сторону располневшей в пору водополи Удинки вросло в землю что-то бело-коричневое, круглое. Что там непонятно еще?!

Не сегодняшнее, давнившнее стало попадаться, когда шел в магазин. Крестовик Пентюхова Матюхи оказался на месте. Правда, в окнах висела — по-сегодняшнему! — белая марля: дом занимали аптека и фельдшерско-акушерский пункт. Оказался цел-невредим и дом Ивана Степановича в заречье, виднелся, поднятый на фундамент. Старым, нетронутым был бы центр Займища, если бы не новый среди всего посеревшего сельповский универмаг, он сверкал на солнце алюминием и стеклом. И чего-чего только не торчало из его по-городскому глазастых витрин.

Да не могли они быстро Лихова соблазнить, он не сразу зашел в магазин. Он еще попетлял по деревне, без конца натыкаясь то на чьи-то ворота со знакомой деревянной резьбой, то на знакомого петуха из заржавленной жести на коньке чьей-то избы. Все новое, ранее незнакомое, вызывало любопытство, все старое, открытое заново, чиркало острым по сердцу, вышибало слезу.

Вот как ездить через долгие-долгие годы в родные места! Думал оглядеть знакомое сверху, как бы погладить по шерстке, а получилось — взадир. И с Варькой думал встретиться так, здравствуй и до свидания, а вышло — сразу копнули друг друга под сердце. И что дальше? Убежать бы, лучше всего убежать, так обещал что-то купить и вернуться. Придется вернуться, да лучше бы с кем-то вдвоем, чтобы не растравлять больше Варьку, не переживать самому.

Выручил Родиона Аверьяновича давний знакомый Ипат, оказавшийся в магазине. То был мало изменившийся Ипат-Ветродуй, разве только у него напрочь вылезла бороденка, да изрядно согнулся хребет. Его и в гости приглашать не понадобилось, он напросился сам и потом наравне с Лиховым и Варварой пил белую, пил красное. Опять, теперь уже трое, вспоминали минувшее, давнее, но как-то вспоминали больше смешное, например, как Родька однажды развернул на дороге Ветродуевы сани вместе с хозяином и его лошаденкой, как потом откупался пшеницей. Никакого зла старик не попомнил, добродушно смеялся, широко разевая рот с редкими пеньками зубов, да заглядывал, щурясь, в бутылки, сколько там оставалось на дне.

В середине дня заскочил в дом, чтобы перекусить и снова бежать на работу, старший сын Варвары Сергей. «Степка!» — было первое, что подумал, увидев его, Родион Аверьянович; Степкин рост, ниже среднего, его широкая в плечах, кряжистая фигура. Даже в походке, с приплясом, было явно отцовское. Его, Лихова, Сергей как-то узнал и, здороваясь за руку, назвал по имени-отчеству. Сел за стол и снова поднялся, энергично пробежал к умывальнику. Вернулся с влажным лицом, с прилипшими к широкому лбу мокрыми светлыми —