боком мать, она подсказала бы, но так вышло, он — в Москву, она — из Москвы. Но может, тоже догадалась, пока тут жила, и чего-то надумала, сделала. А самое лучшее, что можно сделать до лета, послать Леньке витаминчиков натуральных, брусники там, клюквы. Поднимется черемша — черемши. Обязательно сгоношить посылку — и не одну! — бросить сюда.
Теперь сна не было и в помине, были думы, одни думы о Леньке. Ведь какая у парня беда, ну, прямо несчастье! Вот и порадуйся отец, что сын ученый справно живет, что в гнезде у него с жинкой уютно. Вот и не скажи, хоть сам себе, что при городской цивилизации ущербно человеческое счастье. Ущербно! Потому живи, брат, в столице и опытничай в своих лабораториях, а живой природой не пренебрегай, дружи с лесом, травой, если хочешь быть в добром здоровье, ешь кедровые орехи и черемшу, ягоды и грибы. Особенно — ягоды, бруснику и клюкву. И конечно же облепиху! Прошлый год к осени занемогла Алевтина, и он сам съездил за чудо-ягодой, прямо-таки вливающей богатырские силы в людей.
Отвел беду и от Алевтины. Теперь — помочь Леньке. Из-за него он ранее срока покинул Москву — хотел пошарить в тайге, что там найдется для сына уже сейчас. В родное Займище скрепя сердце разрешил себе заглянуть. Только заглянуть и — обратно. По гостям ходить некогда. Да и к кому там через тридцать лет с лишним ходить, у кого засиживаться в гостях!..
7
Конечно, если бы не распутица, можно было приехать в родное село на такси, с форсом, как приезжали когда-то — на тройках, с колокольцами под дугой — приискатели; и когда-то, еще молодой, Родион Аверьянович так и собирался сделать: залететь в Займище на легковой машине и выйти из нее грудь нараспашку, но то время необузданного гордячества и показного форса минуло, теперь Родиону Аверьяновичу хотелось появиться в Займище непримеченным, взглянуть на него одним глазом и тотчас исчезнуть, навек. Желание же это с годами стало неодолимым, его разожгла своим разговором о прошлом москвичка-сноха. Да и не будь этого разговора, все одно рвался бы в родное село. Уж так с человеком бывает: старея, оглядывается назад и стремится туда, где появился на свет.
По знакомым буграм, только менее залесенным, чем раньше, более открытым небу и солнцу, Родион Аверьянович сравнительно легко одолел пятнадцать километров пути, нигде не начерпал в резиновые сапоги, хотя и проваливался в лужи и вымоины частенько, а перед самым Займищем, в знакомом-перезнакомом с детства распадке, поначалу застрял. Между прочим, и распадок с Удинкой, и вся местность вокруг изменилась, и сильно. Не было выселка, его будто корова языком слизнула, не осталось никаких признаков былого жилья, лежало гладкое поле в черно-белых пежинах: где вытаявшая земля, где еще не растаявший снег. Наклоненный к югу косогор по другую сторону распадка, некогда в паутине меж и мелких кустов, теперь был распахан под один пласт; солнце поднималось все выше, и над влажной черной землей курился парок; на хребтине бугра марило, будто там переливался и закипал свежий мед. Да и запах медовый откуда-то доносило. Родион остановился, принюхиваясь. Нектар, мед! Только он рождался не на том, в пяти верстах, перевале, а тут же в распадке. Цвели кусты ивы козьей, и запах меда тек, конечно, от них. Они стояли не часто, как раньше, зато раздались вширь и ввысь. На них и сережки были медового цвета и походили — крупные и мохнатые — на пчел или шмелей.
Надо было перебираться на другую сторону Удинки, и Родион Аверьянович, оказалось, мог перебраться: из воды торчали бурыми лепехами валуны, ступай на них и шагай, он не заспешил на тот берег, в близкое уже, кучно рассыпавшее серые домики Займище. Ехал сюда — торопился, из Михайловки поторапливался, а теперь вот, перед самым порогом, не хотелось спешить. Присел тут, под ивой, на коряжину, охваченный робостью: как это вдруг увидит ту улицу, по которой ходил, дом, где родился и рос…
И неизвестно, сколько просидел бы под ивой, наверное, долго, да за спиной застрекотало, затакало, и на дорогу из-за кустов ивняка вынес себя на огромных колесах трактор «Беларусь». Он катил тележку, груженную чурками березовых дров. Тракторист, веселый паренек, выглянул из кабины и, не поравнявшись еще с человеком на коряжине, крикнул:
— Весна-красна, загораем?
— Пользуясь случаем, дружок. Да, кажись, хватит, надо забредать в воду.
— Сигайте в тележку, перевезу. — Паренек призадержал своего рысака, дал возможность завесновавшему перед самой деревней пожилому человеку взобраться на воз. — Готово? А ну, Сивка-бурка, вещий каурка, вперед!
Новенький и ретивый, как и его водитель, белорусский колесник плюхнулся в воду и пошел ковылять меж валунами, обрызгивая их, обливая; тележка, наскакивая на валуны, шарахалась из стороны в сторону и гремела листовым железом бортов; в кузове трясло и мотало, кроме того, по коленям и локтям Родиона Аверьяновича били промерзлые чурки — они тоже не лежали спокойно, тряслись. Хорошо, что неширок был поток, выехали на сухое и ровное, можно было присесть на утихшие кругляки. Лихов почувствовал притягивающую свежесть недавно напиленных дров, да и прокатился на них до самого Займища.
Перед крайним, уже и не мог признать, чьим именно, домом попросил тракториста остановиться, слез с воза и подошел к кабине.
— Спасибо, дружок. Чей будешь в Займище?
— Воронков.
— Воронков?.. Таких раньше в Займище не было.
— Из переселенцев я… Приехали со средней Волги…
Ну, переселенца, еще молодого, о многом не расспросишь.
— Еще раз спасибо, Воронков.
Оказывается, есть в Займище такой — Воронков, может быть, ходит в клуб, играет на гармони, как играл Степка, может, пляшет «цыганочку»… И еще были люди, ребятишки, женщины и мужчины, шедшие навстречу ему, Лихову, — незнакомый народ. Мужчина с рыжими, как два язычка пламени, усиками, остановился, спросил, нет ли у товарища прикурить, он держал меж пальцами правой руки папироску, Родион Аверьянович, засмеявшись, ответил, что нет, он не курит; а засмеялся — в голову пришла забавная мысль: к чему спички, клади в рот папиросу, она загорится от усов. Они разминулись. И лишь когда разминулись, Лихов подумал, что в облике человека что-то знакомое, ветродуевское, и окликнул его:
— Извините, вы местный? Давно здесь живете?
— Давно. С сорок шестого. Тоже не из тех! Из других!
Не узнавал людей в деревне Займище Родион Аверьянович, не узнавал дома и постройки, все было не новое, так иное; только резными наличниками да разве унизанной завитушками вереей и напоминал давнее, прошлое, какой-нибудь пятистенник или крестовик.
А вот бывший свой дом, выйдя на главную
