и Черновицу,
Если будет каша,
Ватра-Дорне станет наша.
Кастусь чувствовал себя хуже некуда. В горах часто шли теплые дожди, ночи стояли влажные и душные. Днем не было спасения от жары, поэтому он не ходил на полевые учения. Думал, что просто организм не может приспособиться к резкой перемене климата. В Перми уже дело шло к осени, а здесь, в Румынии, еще такая жарища, в самом разгаре лето...
Прошла неделя, началась вторая. А в голове по-прежнему легким как бы угар, держится температура, слабость во всем теле, лицо сделалось желтым. Полковой врач нашел не одну, а сразу несколько болезней: малярию, желтуху и начало процесса в легких.
Чтобы оформить отпускной билет, пришлось ехать в штаб дивизии. Вошел Кастусь к заместителю начальника штаба, доложился, кто он и что ему нужно. Из-за стола поднялся подполковник. Что-то знакомое в лице. Русецкий! Бывший инспектор народных училищ в Пинске! Он постарел, ссутулился, имcrm поседели.
— Такой революции вы хотели? — спросил Русецкий, словно продолжая давно начатый разговор.— Демократии, за которой стоит анархия? Свободы, развалившей армию?
— Нет, не такой! Что цари сбросили — хорошо! Однако надо и с войной кончать. Народ ждет земли, мира, хлеба.
— Значит, революции только начинаетси?
— Я не пророк».»
— Нет, дорогой! Каждый настоящий поэт всегда пророк, Костомаров когда-то писал, что поэзия идет впереди жизни, а по ее следам — истории, наука...
Фронтовые впечатлении остались в памяти Кастуся как страшный и нелепый сон.
И конце сентября он добрался до Обояни — маленького тихого городка, где его ждала семья.
Обоянь дремала на зеленых холмах у реки Псел, аккурат на половине пути из губернского Курска в Белгород. О ее давнишней роли сторожевого поста Московской Руси говорило не только расположение городка на высоком берегу реки, но и названия пригородных слободок — Казачья, Стрелецкая, Пушкарная.
Спустя несколько дней по приезде больного поручика Мицкевича в Обоянь выдалось теплое солнечное утро. Кастусь, взяв провожатым старшего сына Данилку, пошел знакомиться с городом.
Многое здесь, в глухом уездном городке, напоминало Пинск, Правда, Пинск был побольше, а центр его — куда красивее, чем в Обояни. Но во всех заштатных городках России было что-то общее, что-то роднящее их. На каждом шагу старые неуклюжие дома-лабазы с широкими дверями лавок и лавчонок, железные ставни, купола церквей и звонниц, мрачные монастырские стены. Все это имелось и в Обояни...
На Курской улице — базарная площадь, по одну сторону ее высокий Троицкий собор, по другую — здание Купеческого собрания. Дальше к центру — летний сад, а за ним красные стены собора Александра Невского. Потом Данилка потащил отца на улицу с деревянными домишками, которая обрывалась глубоким оврагом. По ту сторону оврага виднелась в большом саду обветшавшая громада монастыря...
На домашних харчах Кастусь немного отошел телом, воспрянул духом и только после этого взялся приводить в порядок виденное и пережитое, засел за фронтовые записки
«На бездонном небе мигали далекие ясные звезды, и какое-то умиротворение шло от них на землю, на ту землю, которая уже четвертый год не ведает покоя... То там, то сям из далей, на которые опиралось это приветливое и спокойное небо, возникали дрожащие сполохи ракет. Бледный их свет мерцал, колыхался, трепетал, как мотылек, садящийся на чашечку цветка. И казалось, будто какому-то богу войны попала в глаз мошка и он моргает огненными зрачками. Ночь взмахнула своими черными крылами и успокоилась, а вслед за этим бухнула пушка, тяжело и злобно...
Едва только показалось солнце — пошли иные картины, иные события. Поднимаем глаза вверх — невысоко в воздухе плавно скользит аэроплан, направляясь к немецким позициям. Немного погодя с немецкой стороны забухали пушки... А позиции между тем оживают, там начинается повседневная работа истребления одних другими. Загудели пушки на разные голоса...»
Перечитал Кастусь написанное раз, второй. Картина получается правдивая, но очень уж мрачная. А что, если слегка оживить рисунок? На всякое событие можно смотреть с юмором... Он снова взял ручку:
«Одни гремели сердито, отрывисто и глухо, словно тот упрямый баран в стену катуха, другие брякали с каким-то придушенным звоном; третьи бухали, как в кадку, опрокинутую в воду дном вверх, а некоторые гудели долго и протяжно, как далекий гром. Все же вместе правили они какое-то дикое игршце, дав полную волю своей ненасытности, которую могла утолить только людская кровь».
Посмотрел в окно. Осенний ветер яростно хозяйничал во дворе, срывал последние листочки, швырял их в грять и в лужи. По контрасту припомнились августовские дни фронте:
«А небо такое погожее, приветливое, ясное! Солнышко усердно поливает горячими стрелами эти беспокойные дали. В воздухе пыль, духота, от которых некуда укрыться. За городом, там, где позиции, высоко в небе недвижимо висит привязанный шар. Издали он выглядит так, будто какой-то святой (прости, боже, грех) вывесил сушить на солнце свои исподники. С этого шара наблюдают за тем, что происходит у врага...»
За стеною заплакал маленький Юрка. Заплакал — и снова тихо. Кастусь осторожно приоткрыл дверь. Юрка спит. Пускай спит, пока Мария придет с рынка.
Трудно жене с двумя малышами. Хорошо, хоть мать помогает. Прибавил забот и он, Кастусь, с его болезнями. Ощущение угара в голове прошло, но температура держится. Ему нужны молоко, мясо, мед. А где ты всего этого наберешься, когда на рынке такая дороговизна.
То и дело Кастусь поглядывает в окно: не идет ли Мария Дмитриевна? Сегодня он ждет ее не дождется. Она обещала зайти на вокзал, купить свежих газет.
В этот провинциальный городок новости доходят с большим опозданием. Накануне в Обояни стало известно, что 25 октября большевики взяли власть и в Петрограде открылся Второй Всероссийский съезд Советов. Приняты Декреты о земле и мире. Идут долгожданные перемены... Это Кастусь чует сердцем.
Ага, в конце улицы показалась Мария Дмитриевна. В одной руке сумка, в другой — зонтик. Накинув на плечи шинель, Кастусь выбегает навстречу жене, принимает у нее ношу:
— Газеты, Марусенька, купила?
— Купила... В городе только и говорят, что о новой власти и о Ленине.
— Как не говорить, если все ждут от этой новой власти мира.
В дверях их встретил трехлетний Даник:
— Юрка плачет... Я его укачиваю, а он все равно плачет.
Мать принялась кормить маленького Юрку, а Кастусь весь ушел в газеты. В них были важнейшие документы Советского правительстве. «Известия» в номере от 27 октября печатали «Декрет о мире», а в следующем — «Декрет о земле», подписанный председателем Совета
