Народных Комиссаров Владимиром Ульяновым-Лениным.
— Живем, дорогая! — Кастусь радостно поднял голову.— Послушай, что здесь написано: «Рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24-25 октября и опирающееся на Советы Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом и демократическом мире...» Значит, солдаты воротятся из окопов домой и займутся мирными делами...
Кастусь уже строил планы мирной жизни:
— Вернемся мы учительствовать в Пинск или подадимся ближе к Миколаевщине? Моя мама будет рада, если мы приедем с нашими кочанчиками-сынками.
— А почему не под Вильно? Там же у моей мамы дом,— вставила слово Мария Дмитриевна.
— Можно и под Вильно, и даже в Минск. Учителя всюду понадобятся. Белорусский народ и наш край, как и вся страна, выйдут на широкий простор новой жизни. Я верил в это и рад, что дождался больших перемен. Теперь для всякого образованного человека работы будет хоть отбавляй. Многое нам, белорусам, надо сделать. Будем создавать свою школу, составлять учебники... А мне бы «Новую зямлю» закончить, «Сымона-музыку»... Глядишь, и роман какой напишется. Когда-то я обещал Янке Купале: напишу...
— Царя скинули, пришел Керенский, а все в России оставалось по-старому,— высказала сомнение Мария Дмитриевна.— Не будет ли то же и сейчас?
— Нет, по-старому уже не будет,— сказал Кастусь.— Раз Советская власть начинает с декретов о мире и земле, с самого важного для народа, то тут уж видно: Ленин знает, с чего начинать. Ты думаешь, только мы с тобой хотим мира? Миллионы солдат и их семьи ждут того же. Ты думаешь, одна моя мать, которой еще выплачивать и выплачивать за княжеские загончики, обрадуется Декрету о земле? Его ждут миллионы крестьян России... Надеюсь, что большевики справедливо разрешат и национальный вопрос. Иначе не может быть подлинной дружбы, подлинного равенства между народами...
В тот же вечер Кастусь, возбужденный и взволнованный, взялся за перо. Почему-то не писалось. Тогда он достал тетрадку с началом третьей части «Сымона-музыкі». Внимательно перечитал рукопись, потом газету «Вольная Беларусь», где с августа 1917 года поэма печаталась с продолжением. Не все из того, что когда-то написал дома, едва выйдя из тюрьмы, а позднее в Лунинце и Пинске, ему теперь нравилось. Надо будет многое пересмотреть и довести до толку...
О, край родны, край прыгожы!
Мілы кут маіх дзядоўі —
вывел Кастусь. Но дальше дело застопорилось. Из головы не шли последние новости. Вот когда грянула долгожданная революция! Теперь и Беларусь встанет на ноги!
Кастусь собрал черновики поэмы, отложил их в сторону, потом взял чистый листок и написал сверху: «Да працы!» Дальше пошло на одном дыхании, с небывалым подъемом:
Браты! Вялікая дарога
Чакае нас і родны край —
Жніво настала, працы многа,—
Навукі семя засявай!
Святло нясіце,— у мроку дрэмле
Наш мілы край, наш родны кут.
Хай уваскрэснуць нашы землі,
Няхай асветліцца наш люд...
Зима в Обояни
Константин Михайлович отложил ручку, встал со стула, поправил наброшенную на плечи шинель и подошел к окну.
Скоро месяц, как он облюбовал эту комнатушку и старательно — днем до обеда и вечером, когда улягутся Данила и Юрка,— пишет и пишет, продолжает работу над «Сымонам-музыкай». Пять лет назад написал он первые две части поэмы. Работалось тогда быстро и легко, все было выношено еще за тюремной решеткой, мысли отшлифовались бессонными ночами на жестких нарах летом 1911 года, когда душа и сердце маялись в ожидании воли и простора.
Думал ли он тогда, дома, потом в Лунинце и в Пинске, что возьмется за продолжение «Сымона-музыкі» только через пять лет и — главное — где? На краю света, в какой-то Обояни! Ему и не снилось, в мыслях никогда не было, что жизненные дороги приведут его с семьею в далекую и незнакомую Обоянь. Может, он и слыхал когда-нибудь, что где-то в Курской губернии есть такой тихий уездный городок, где мелют муку, выделывают крупы и льют свечи. Может, и слыхал. Но чтобы здесь, вдали от родной Миколаевщины, зиму зимовать! «Ох-хо-хо! Чего только не бывает с человеком!» — вздохнул Константин Михайлович.
Несколько дней подряд на раскидистую яблоню, что растет перед самыми окнами кухни и его боковушки, прилетает ворона. Мороз наконец крепко сковал курский чернозем, в бороздах притрусил его мелким снежком. Поэтому ворона по-хозяйски расхаживает по смерзшимся комьям, роется в мусоре и палой листве, потом с подскоком взлетает на верхушку яблони, чистит клювом перо, опускается ниже и зырит то одним, то другим глазом, словно высматривает, что делается на кухне и в боковушке.
— Кра! Кра! — и сегодня подает она голос.
На ее клич откуда-то с соседних огородов прилетает еще несколько ворон, и они устраивают на яблоне.
Константин Михайлович отходит от окна, меряет шагами комнатушку, останавливается перед рамкой на стене.
Под стеклом несколько снимков, по большей групповых, семейных. Все мужчины какие-то понурые, бородатые, как староверы. Среди других фотограф выделяется снимок бравого унтера. Он снят в полный рост, папаха чуть-чуть набекрень, из-под нее выглядывает залихватский чуб, стрелки усов нацелены вверх, на груди — Георгиевский крест, на боку — шашка, надраенные до блеска сапоги на снимке получились белыми. Ничего не скажешь, ладный был хлопчина, а его, бедолаги, уже и нет в живых: немцы где-то на реке Щаре отравили газами.
Человек, которому жить бы да красоваться, сложил голову. За что и почему? Каков его грех перед людьми и богом, если этот грех вообще есть? Сколько тысяч таких горемык лежат в Пруссии, в Мазурских болотах, на Полесье? Сколько осталось калеками? Сколько беженцев оставило насиженные углы и проторило путь на восток, в глубь России? На муки, голод и смерть!
Чтобы прогнать невеселые мысли, Константин Михайлович отошел от рамки со снимками и посмотрел на полку с книгами. Это его «Песні жальбы», «Родныя з'явы», «Другое чытанне», купаловский сборник «Шляхам жыцця», несколько годовых подшивок «Нашай нівы» в переплете, книги Максима Богдановича, Ядвигина Ш. С ними он не расстается, эти книги побывали в Перми, в Румынии, а теперь вот приехали в Обоянь. Рядом с книгами — несколько номеров газеты «Вольная Беларусь». Они дороги Кастусю не только тем, что там с 8 августа начал печататься с продолжением «Сымон-музыка»,— это единственный источник сведений о том, что происходит на родине. А происходит там много странного, противоречивого и вообще непонятного даже для него, для поэта Якуба Коласа. Разумеется, он не считает себя политиком, он лишь беспредельно любит свой родной
