край, свой трудолюбивый, но обделенный счастьем народ, от всего сердца желает ему в этот важный и ответственный момент найти дорогу к подлинной свободе, при которой национальное возрождение, начавшееся перед войной, принесло бы реальные блага простому человеку.
Письма из родной Миколаевщины приходили редко, и в них было мало новостей. Тому были свои причины. Брат Михась, учившийся в Несвижской семинарии, очутился бог весть где — в Вязьме; туда была эвакуирована их семинария. Письма писал дядька Антось, а у него не было времени да, видно, и настроения делиться новостями. «Живы-здоровы, чего и вам желаем... Поклон шлют...» — тут и весь сказ. Когда в Перми получали такие письма, Кастусь радовался, что семья еще в Смольне, что мать с девчатами держится родного угла, их миновала участь беженцев... Теперь же хотелось более подробных известий о том, как там хозяйствуют дядька Антось и мать. Жила еще надежда, что произойдет чудо и они с Марией Дмитриевной до зимы возвратятся в родные места. Правда, по трезвом размышлении выходило, что никакого чуда не будет, что перебиваться им зиму тут, вдали от дома.
В один из дней, когда не сиделось в четырех стенах, Константин Михайлович поплелся в город. Ходил по Обояни долго и без определенной цели, просто выбирал улицы, где было поменьше грязи. Сначала заглянул на рыночную площадь, постоял у собора Александра Невского. Ничего не скажешь, красиво и толково построена церковь. Одни купола чего стоят! Подвод на рынке было немного, торг шел вяло. На деньги никто ничего не продавал. Муку, хлеб, масло и другие продукты меняли на одежду, мануфактуру и обувь. Потом он свернул на Резинкинскую улицу, прочел наклеенные на стене газеты и объявления у входа в двухэтажный каменный дом купца Прибыткова, где помещался уездный Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Прошел по Георгиевской, ступил на тропку, ведущую в мужской монастырь. День был хмурый, и старые монастырские строения, стоявшие в саду по ту сторону глубокого оврага, выглядели мрачно и нелюдимо. Здесь, на этой окраине Обояни, он еще ни разу не бывал. Пришлось спуститься в страшный провал, где стояли глубокие лужи, потом взбираться на гору. Через дыру в заборе Константин Михайлович проник в монастырский сад, оттуда вышел на дорогу и уперся в неказистое строение, над дверью в которое была фанерная вывеска: «Уездный комиссариат народного просвещения».
«Буду знать, где искать школьное начальство,— подумал бывший учитель.— А вдруг понадобится...»
Константин Михайлович подошел к самому срезу обрыва за монастырской усадьбой. Как окинуть глазом далеко на юг простиралась широкая болотистая низина, по ней змеилась в бесконечных изгибах лента реки Псел.
«Ни дать ни взять как на Высоком береге»,— усмехнулся Константин Михайлович.
Смеркалось, когда он возвратился домой. Не заглядывая на кухню, прошмыгнул в свою боковушку, засветил лампу.
Как-то вдруг, нежданно пришли те яркие и проникновенные слова, которые поэт искал упорно и давно, чтобы в каком-то необычном ключе начать здесь, в Обояни, работу над «Сымонам-музыкай». Хотелось отсюда, из далекой Курской губернии, послать сердечный поклон белорусскому краю, просто и открыто высказать свою любовь, свою неразрывную связь с родными борами, реками, полями, по которым истомилось, изболелось его сердце.
Задернул занавески, прошелся по комнатке, сел за стол.
О, край родны, край прыгожы!
Мілы кут маіх дзядоў!
Што мілей у свеце божым
Гэтых светлых берагоу,
Дзе бруяцца срэбрам рэчкі,
Дзе бары-лясы гудуць,
Дзе мядамі пахнуць рэчкі,
Нівы гутаркі вядуць?..
Строки лились легко, с долгожданным подъемом и возбуждением. Это был не только гимн родной Беларуси, но и глубокое раздумье о ее прошлом. Вековечная боль народа-страдальца усиливалась еще и тем, что он жил на скрещении больших дорог, что на полях Беларуси не однажды разрешались в кровавых схватках споры соседей. Здесь были в плену не только работящие руки — никли под панским сапогом творческие силы народа, гибли его талантливые сыны:
Колькі талентаў звялося,
Колькі іх і дзе ляжыць,
Невядомых, непрызнаных,
Не аплаканых нікім,
Толькі ў полі адспяваных
Ветру посвістам пустым!..
Он слышал и не слышал, как жена открыла было дверь, покачала головой и, чтобы не мешать творческому настроению мужа, осторожно отступила. Потом Мария Дмитриевна принесла на тарелке печеную картошку и чашку молока. Константин Михайлович вспомнил, что он сегодня не обедал...
В тот памятный вечер он засиделся допоздна, пока не кончился керосин в лампе. Потом долго лежал на топчане, а в голове складывалось продолжение:
Дык хіба ж мы праў не маем,
Сілы шлях свой адзначаць
I сваім уласным краем
Край свой родны называць?
Назавтра Константин Михайлович прочел на свежий глаз написанное и остался доволен. С того вечера и началась жадная ежедневная работа над третьей частью поэмы. Если все пойдет хорошо, без помех, то за зиму он поэму закончит, а там, к весне, если опять же повезет, глядишь, удастся вернуться домой, в Миколаевщину или в Пинск. Тогда можно будет взяться за «Новую зямлю» — многие главы и этой поэмы уже давно просятся на бумагу...
Снова набежали мысли, и Константин Михайлович склонился над столом. Писал, думал, зачеркивал, что не нравилось, переписывал страницу наново.
— Снег! Снег! — вскричал вдруг Данилка на кухне.
Константин Михайлович поднял голову. За окном кружили редкие, но крупные снежинки. Их на глазах прибывало и прибывало, и через несколько минут все за окном ожило, закружилось в озорной пляске. Снежинки были легкие и пушистые, ветерок подхватывал их, взметывал и не давал падать на землю. Порою казалось, что белый пух не сыплется с неба, а наоборот, подымается с земли и летит куда-то далеко-далеко в поднебесье.
Как было не залюбоваться первым снежком! Белехонькой чистой простыней укрыл он огород и сад, побелил крыши соседних строений. Все вокруг сразу преобразилось, стало иным — красивым и обновленным.
Под вечер снег перестал, на небе высыпали звезды, морозец набирал силу. Так пришла зима в Обоянь. Что она хорошее несет?
КНИГА ТРЕТЬЯ
В Малых Крюках
Прошла неделя, вторая. Новости вдруг постучались в окошко дома на Первой Знаменской и принесли перемены в устоявшуюся жизнь Константина Михайловича.
Зима в Обояни набирала силу. Мороз сковал Псел, а еще раньше — бесконечные заливы и пойменные озерца вдоль его берегов. В снежном убранстве старинный купеческий городок как-то сразу сменил свой облик — похорошел, обрел некую праздничность. Снег словно убрал с глаз ржавые крыши, голые яблони и кусты, набрякший от дождей лист в садах и на огородах, мерзлые комья земли на улицах. На белом фоне наряднее смотрелись новые
