два белых домика подле нее, а дальше — деревенские хатки, нестройно вытянувшиеся вдоль извилистой речонки. Не доехав с версту до деревни, возница, ничего не говоря, свернул почти перед самым ветряком направо и погнал в сторону церкви. Учитель сразу догадался, что школа там, за погостом. И верно: за церковной оградой на пригорке одиноко стояло белое продолговатое строение с низкой крышей. Сложено оно было, как и все деревенские хаты здесь, на Курщине, из тонких дубовых бревен, обмазано глиной и побелено. Выделялась школа разве что своими размерами, большими окнами да еще тем, что имела два крыльца: одно, видимо, вело в классную комнату, другое — в квартиру учителя. Вокруг ни забора, ни деревца, ни протоптанного следа, а оба крыльца заметены снегом. Должно быть, школа давно пустует...
Объехав поповский дом с голубыми ставнями, дядька остановил чалую у школьного крыльца. Константин Михайлович вылез из саней, взял узел с постелью и сумку с едой поблагодарил Грибкова — он уже знал фамилию возницы и только тут сообразил, что у него нет ключа от школы. Но сразу успокоился: задрав рясу и проваливаясь в снег, к ним спешил сам батюшка.
— Отец Василий, привечайте соседа,— крикнул возница.— Нового учителя привез...
Подошел высокий и грузный, без шапки, слегка на подпитии поп лет шестидесяти, с седою бородой и такой же седой длинной гривой. Он взял учителя под руку и силком потащил к своему дому. По дороге бубнил:
— Ключ от школы у меня. Сейчас Параска сметет снег с крыльца, растопит печку, а мы тем временем перекусим... Нет-нет! Даже и не думайте отказываться. Это не по-соседски. Василий Иванович Левченко — это, стало быть, я... А вы, значит, Мицкевич? Не поляк? Белорус? И Адам Мицкевич белорус? Чудеса! А я хохол! Украинец... Так вот, Левченко всегда ладил с вашими коллегами-учителями... С Фомой Васильевичем Лукьянчиковым, который работал в Малых Крюках перед вами, мы были в большой дружбе.
Короток зимний день. Когда Константин Михайлович вышел от попа, красный диск солнца был уже на закате. Параска — попова служанка — успела раскидать снег у крыльца и на крыльце, растопила печку-голландку.
Первым делом Константин Михайлович осмотрел классную комнату. Четыре окна, одна дверь ведет в квартиру учителя, вторая — входная. На стене — доска. Стол, шкаф, парты — все старое, залитое чернилами, изрезанное ножами. Парт... Одна, две, пять... девятнадцать. Значит, могут сесть тридцать восемь человек. Маловато! Младшие сядут по трое. Ничего не поделаешь, сколько уж есть. Человек пятьдесят поместится...
В комнате учителя отдельная печь с плитой, два окна, железная койка, стол, две табуретки, полочка для книг и тетрадей и даже комод на трех ножках. Что ни говори — целое хозяйство! Константин Михайлович попробовал взглянуть на свою новую обитель более критично. Неуютно, грязно. Ну, что-то он сам, что-то Мария Дмитриевна сделает женской рукой — и все встанет на свои места, примет жилой вид.
Поправил головешки, опрокинул табуретку набок и сел перед голландкой. Он любил посумерничать так в раздумье у теплой печки, глядя на огонь, послушать, как гудит в трубе и как весело потрескивают дрова. Славно в эти минуты думается, сами собою слагаются строчки, приходят звонкие рифмы, точные сравнения. Так и сегодня: не успел он налюбоваться, как огонь перебегает с головешки на головешку, то вспыхивает синими язычками, то пропадает и тогда уголья подергиваются зыбкой сизой пленкой, а уже поймал себя на том, что в голове роятся, шлифуются строки, складываясь в новые строфы «Сымона-музыкі»...
Сколько просидел так Константин Михайлович не то в раздумье, не то в сладком оцепенении, он не знает. Может, час, а может, и больше. Давно уже стемнело в комнатке, в окно заглядывала луна, и ее яркий, зеленоватый отблеск падал на стол и на пол, а из печки красные уголья бросали тусклый матовый свет на стену. От тишины звенело в ушах. Прикрыл дверцу печки, сел к столу и стал смотреть в окно. Вокруг луны собирались легкие белые облачка, наплывали на нее, а она, как живая, трепетала, избавлялась от их опеки и снова смотрела на зачарованную землю. Он взял карандаш и начал записывать...
Школьные будни
Чтобы начать среди зимы занятия в школе, пришлось приложить немало усилий. И в мирное время, если по каким-нибудь причинам выходила задержка, учителю всегда хватало хлопот. А когда война и кругом разруха?..
Первым делом Константин Михайлович обошел всю деревню и составил список детей, которые уже ходили в школу или нынче должны были пойти в первый класс. Получилось ни много ни мало — пятьдесят три ученика. Еще, надо полагать, человек десять наберется по разным хуторам и выселкам.
Чего только не насмотрелся учитель! Кто сидел без обуви, у кого не было теплой одежды. У одних на печи не повернуться от голодной и босоногой детворы, в другой хате только больной и немощный дед или такая же старуха, которым некому подать воды. Не было хаты, где не пеняли бы на какую-нибудь беду: солдатка просила совета, как выхлопотать пособие на детей и больную свекровь,— их кормилец погиб под Сувалками еще в августе 1914 года; калека-солдат жаловался на брата, который подгреб под себя все хозяйство, а ему хоть с сумою иди. Где-то дети дрались из-за пустой картошки, а в другом месте на столе гора пшеничных блинов, миска сметаны или сковородка шкварок... Что ни говори, а бог не ровно делит!
Порадовало учителя лишь то, что в каждой хате его встречали доброжелательно, приглашали к столу, усаживав, вытирали фартуком лавку или табуретку. Разговорившись, женщина показывала фотокарточку мужа или сына, погибших на фронте; в другом месте спрашивали, когда к нему можно прийти, чтобы он написал какое-то заявление или письмо солдату, томящемуся в немецком плену. В каждой семье своя беда, свое горе, свои заботы, но с учителем все говорили, как со своим, женщины из тех, что посмелее даже интересовались, есть ли у него семья, сколько детей, что поделывает жена. Только в одной хате рыжебородый пожилой дядька озлобленно проворчал:
— Голодранцам нужна не школа, а тюрьма... Не было школ — был хлеб. Появились школы — не стало хлеба, пошла неразбериха по всему свету...
Ничего хорошего не услышал учитель в Бобрышове, в волостном совете крестьянских депутатов. Книг и тетрадей нет, и неизвестно, когда будут. Керосин? Если привезут, то литров двадцать для школы выделят. Дрова? С этим проще. Вот, пожалуйста, квиток на десять возов. Сам учитель езжай с учениками в лес,
