Андрей Шляхов - Доктор Данилов на кафедре

Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 68

«Что мы имеем? — подумал Данилов и тут же ответил на свой вопрос: — Пока что ничего, но можно с уверенностью сказать, что Некто (так он обозначил неизвестную личность) — человек мелкий, подлый и неприятный».

Подобное умозаключение было сделано не столько из-за самих действий, предпринятых Некто, сколько потому, что он (или она) были уверены в том, что жена Данилова шарит по его карманам. А это, знаете ли, показатель.

Перед тем как спуститься в метро, Данилов остановился возле урны и проверил содержимое сумки, которая в течение всего рабочего дня оставалась в кабинете без присмотра. Вдруг и туда подложили что-то этакое — бюстгальтер с оторванной, якобы в порыве роковой страсти, застежкой, любовную записку («Хочу — не могу, жду — не дождусь, люблю, люблю, люблю!!!») или даже что-то из ассортимента магазина интимных товаров.

К счастью, ничего лишнего в сумке не было. Но не факт, что не появится. И очень даже вероятно, что следующим номером программы станет звонок на домашний номер телефона и разговор с Еленой в стиле: «Не мешай нашему счастью, потому что он любит не тебя, а меня». Однозначно. Некто действует по нарастающей — от сообщений к звонкам на мобильный и к романтическим сюрпризам. От простого — к сложному, от менее — к более действенному.

Решение проблемы напрашивалось само собой — рассказать все Елене и, обезопасив свои тылы, начать вычислять Некто. Сделать это надо было обязательно, и чем раньше, тем лучше. «До купания у нас — „тихий час“, тогда и расскажу», — решил Данилов.

Список подозреваемых оказался длинным. В него вошли все сотрудники кафедры, работавшие в семьдесят седьмой больнице, кое-кто из аспирантов и клинических ординаторов — те, кто сегодня были, на кафедре. Не попали в список только двое — заведующий кафедрой и старший лаборант Колосова, даниловская наставница, потому что ей явно было не до интриг, да и отношения между ней и Даниловым сложились самые добрые.

Представить шефа, профессора Погребенько, сующим надушенные стринги в карман чужой куртки, Данилов просто не мог. Главное что — незачем, начальство к столь изощренной мести никогда не прибегает. Если что-то не так, то мечет громы и молнии, а потом гонит взашей. И потом, начальник вызывает сотрудников к себе, по телефону или через секретаря, сам никогда не ходит по кабинетам, он для этого слишком величествен. Если его увидят входящим в лаборантскую или выходящим из нее, то непременно заинтересуются, что случилось. И удивятся. И всем расскажут.

Возраст у шефа еще не маразматический. Данилов вспомнил старенького профессора Пелясина с кафедры факультетской терапии. Тот частенько заговаривался во время лекций, а однажды, рассердившись, плюнул в сторону студентов, мешавших ему своими разговорами. Спустя месяц его проводили на пенсию. Но Пелясину было за восемьдесят, он и выглядел соответствующе. Наш шеф бодр, абсолютно адекватен, полон сил, как умственных, так и физических. Если верить Колосовой, и на молодую любовницу сил хватает, иначе говоря, есть чем развлечься на досуге. Нет, в причастность шефа Данилов не верил.

Секретарю Ирине Георгиевне тоже можно было давать отвод. Отношения с ней начинались и заканчивались на уровне — «здравствуйте» и «до свидания». Ничего более, никаких точек соприкосновения и острых углов. Данилов мысленно вычеркнул ее из списка подозреваемых, но тут же вернул обратно. А кто знает? Маловероятно, но вдруг она воспылала к нему тайной страстью и решила развести с женой, вбить, так сказать, клин между ними? Хромые доктора со скверным характером нынче в моде, спасибо доктору Хаусу. Или же она может кому-то содействовать, хотя бы тому же Кулешову… «Темна вода во облацех воздушных».[17]

«Тихого часа» вечером не получилось — Мария Владимировна хныкала, отказывалась спать даже на руках у матери, требовательно кричала. Ничего страшного вроде температуры, вздувшегося животика или, к примеру, расстройства стула не было — ребенок просто требовал внимания. Четыре месяца скоро, можно сказать, сознательный возраст, не только есть, спать и облегчаться хочется, но и общаться. Так и не выбрав подходящего момента, Данилов рассказал Елене новости во время купания дочери. Жена слушала доброжелательно, не хмурилась и не ярилась, а, дослушав до конца, упрекнула:

— Что ж ты выбросил вещдок, Данилов?![18] Надо было принести.

— Тебе бы размерчик не подошел, и Машке тоже, — попытался отшутиться Данилов. — Да и стиль не твой…

— Я бы тебе выдала психологический портрет этой стервы!

Елена не сомневалась, что случившееся — дело рук женщины.

— По трусам? — не поверил Данилов. — Вот уж не знал, что ты экстрасенс!

— Белье говорит о человеке больше, чем паспорт, — уверенно заявила Елена. — Имей в виду на будущее!

— Буду, — пообещал Данилов.

Накормив дочь и уложив ее спать, Елена пришла на кухню к Данилову, сидевшему на кухне с ноутбуком, уселась напротив и поинтересовалась:

— Я не помешаю?

— Нет, конечно.

Данилов оторвался от новостей дня и выжидательно посмотрел на жену. Эти слова означали, что есть разговор, тема для обсуждения.

— Скажи мне, Данилов, только честно, все обстоит именно так, как ты мне рассказал, или же в некоторые нюансы я не посвящена?

— Я рассказал все, что знаю, — ответил Данилов, ожидавший подобного вопроса еще полтора часа назад.

— И ты действительно не давал никому повода? Или — надежды? Если давал, то лучше скажи сейчас. Обещаю снисхождение за чистосердечное признание. Сцен устраивать тоже не стану.

«Сразу придушу и все», — можно было прочитать в ее глазах.

Слова — одно, а глаза, как известно, — зеркало души.

— Ну, как ты можешь, Лен! — упрекнул Данилов. — Чтобы я…

— Ты — здоровый молодой мужчина, находящийся на голодном пайке, — сказала Елена. — Наличие младенца не благоприятствует сексу…

— Нет, — согласился Данилов.

Наличие младенца крайне не благоприятствовало сексу. Мало улучить удобный момент, так, чтобы обоим хотелось и была бы возможность, надо еще и сохранить эту возможность до конца. То ли по воле случая, то ли по каким-то собственным тайным соображениям Мария Владимировна просто обожала подавать голос, скажем так, на середине процесса. Да не каким-нибудь вялым сонным хныканьем, негромким и недолгим, а бодрым призывным воплем. Все, разумеется, приходилось срочно прекращать. Если делалась попытка к возобновлению, то в восьмидесяти процентах случаев следовало ждать очередного вопля, после которого никому ничего уже не хотелось. Если попытки не было, Мария Владимировна начинала вопить только ко времени следующего кормления.

Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 68