всевозможные комментарии, гул голосов, взрывавшийся междометиями живого изумления. Жалкие пленницы на некоторое время стали развлечением, облегчившим скуку лагеря.
И они же подогрели всеобщее любопытство, не смягчив ничьих сердец.
Ребенок
Голову одного из детей, хромающего и слабого, полностью – до плеч – скрывало подобранное по пути старое кепи. Кепи было слишком широким и большим, оно гротескно качалось с каждым шагом над исхудалым туловищем, которое закрывало на треть. И некоторые из зрителей имели странную смелость засмеяться. Ребенок поднял лицо, чтобы увидеть их. Смех прекратился – рот мальчика был одной большой раной от пули, разворотившей лицо от края до края!
Женщины были в основном отвратительны. Грубые мужеподобные физиономии, злой взгляд косых глаз.
Однако одна выделялась среди них. Нищета избороздила ее лицо, но пощадила молодость. Олимпийская красота наполняла строгие черты иудейского профиля, а безупречность его очертаний нарушалась только костями, выступающими на похудевшем и бледном лице с черными озерами больших глаз, полных великой и глубокой скорби.
Она удовлетворила томительное любопытство простою историей. Полдюжины слов достаточно для описания трагедии. Строго говоря, это тривиальная драма с неизменным эпилогом в виде пули или взрыва гранаты.
Несчастных разместили на земляном полу тесной лачуги неподалеку от площади. Вокруг них сразу собрались любопытные, осыпая бесконечными вопросами.
Наконец, они перешли к детям за детской наивной честностью.
Другой ребенок
Однако один из них, девяти лет, фигурою напоминавший будущего атлета, с загоревшим лицом и живыми темными глазами, удивил их ранней дерзкой хитростью. Разговаривая, он выпускал клубы дыма, посасывая самокрутку с довольным видом заядлого курильщика. И одно за другим выкладывались сведения, ложные сведения опытного хитреца. Допрашивающие принимали их с религиозным трепетом. Ведь говорил ребенок. Однако в какой-то момент, когда в дом вошел солдат, державший в руках винтовку Комблена, мальчик прервал поток слов. Он, ко всеобщему изумлению, со знанием дела заметил, что «кумбле́» никуда не годится. Это ружье-пустышка, «пукалка», она только и может, что «хрипеть, как свинья», а вреда от нее ноль. Взяв винтовку в руки, мальчик осмотрел ее, как опытный солдат; а затем заявил, что ему больше нравится «маньлишь», «всем ружьям ружье». Тогда ему дали винтовку Манлихера. Он умело снял ее с предохранителя, как будто это была его любимая игрушка.
Его спросили, стрелял ли он в Канудусе из такого оружия.
Его лицо озарила триумфальная улыбка:
– А как же! А то же там старичье одно! Мне что, башку подставлять, как быку рогатому, взаперти сидеть, пока наши солдатню на лопатки кладут?!
Несомненно, этот мальчик представлял собой уродливую аномалию. Но его пример был поучителен. Настоящий бандит, он шел на бой, а на его узких плечах уже лежал тяжелейший груз ошибок. Девять лет жизни сконцентрировали в себе три века варварства.
Было решительно недопустимо, чтобы высшей целью Канудусской кампании была бесславная глупость – уничтожение поселка в сертанах. Враг был куда серьезнее, а войну с ним следовало вести осмотрительнее и достойнее. Вся та кампания была бы бесполезным и варварским преступлением, если бы не были использованы пути, пусть и проложенные пушечными выстрелами, для упорной, постоянной и настойчивой пропаганды, нацеленной на то, чтобы вернуть наших отсталых соотечественников в наше время, включить их в нашу жизнь.
Но ввиду сложностей, которые требовали немедленного верного ответа, возможности так далеко заглядывать в будущее не было. Военный министр четыре дня в Кеймадасе устранял последние препятствия на пути мобилизации, после чего отбыл в Монти-Санту.
На дороге к Монти-Санту
Он отправился в сопровождении только штабов – своего и генерала Карлуса Эужениу – к оперативной базе, пересекая наводненную ранеными область; передвигаясь со своей хорошо обеспеченной и лошадьми, и продовольствием свитой по проезжим дорогам и даже при этом сталкиваясь с трудностями, он в полной мере оценил мучения путников, пешком проходивших по неровным каменистым тропинкам сертана.
На своем облегченном, по сравнению с другими, пути, который занял у него три дня, министр на каждом изгибе сертанской тропы видел мрачные следы войны, которые с каждым шагом становились всё мрачнее и мрачнее – как и увеличивающаяся сухость изжаренной, бесплодной земли. Первая остановка, Танкинью, была похожа на все прочие. Она была лучше других и при этом была невыносимой: полуразрушенная фазенда, два заброшенных дома, покрытых тонкими стеблями горного розмарина, меж которыми вырастали стройные и меланхоличные цереусы. Водоем, в честь которого названа фазенда[314], представляет собой подходящий к поверхности земли гранитный массив, который образует небольшой по площади водоупорный слой: он удерживает стагнирующие воды, до которых не может добраться, чтобы немедленно их в себя втянуть, окружающая песчаная почва. На его берегу, как на берегу всех водоемов по краям дороги, отдыхали десятки раненых и стояли части конвоя. Но не было свойственной лагерям шумной суматохи, всё было тихо, незаметно – удручающий вид исхудалых людей, расположившихся неподвижными группами и обессиленных полным истощением.
Особенно ночью, когда огонь костров отражался от темного зеркала вод, они – кто сидя на корточках у костра, сотрясаемый малярией, кто медленно хромая и отбрасывая на зеркало водоема бесформенные тени – являли собою трагическую и впечатляющую картину. Измученные жаждой офицеры, идя к заболоченной луже, сталкивались с едва ходящими привидениями, которые пытались отдать им честь, а потом печально брели обратно. И так далее, и так повсюду: те же самые «перелетники» по всем дорогам, а на берегу черно-зеленых, поросших водорослями болот те же несчастные группы людей.
Время от времени на фоне этой удручающей монотонности звучала воодушевляющая, дающая силы нота: ее приносили спокойные и безобидные люди, сновавшие между караванами побежденных солдат. Порою из-за изгиба дороги возникал погонщик, друг и союзник, предлагавший свои услуги по перевозке. Он ехал верхом, на нем был кожаный панцирь, широкая шляпа, задорно открывающая смуглое и честное лицо; на поясе висел длинный нож жакаре́; в правой реке он держал, как копье, стрекало; он останавливал коня на обочине дороги, давая пройти кавалерии, провожая ее с уважением и достоинством дисциплинированного смельчака, очень прямо державшегося в красно-бурых, словно бронзовых, доспехах, подобно могучему воителю, еще не отряхнувшему с себя пыль сражений.
Отряд с министром и его свитой проезжал и сразу же забывал вид могучего жителя сертанов, его взоры всё время привлекали нескончаемые группы беглецов: медленно волочащие ноги солдаты, опирающиеся на ружья, как на посох; офицеры, которых несут в гамаках и носилках, с надвинутыми на глаза шляпами, глухие к топоту грохочущей рядом конницы, неподвижные, окоченевшие, как трупы; и повсюду, тут и там в каатинге большие черные узлы, темные пепелища с редкими останками спаленных домов, что чертили своими руинами ужасно нелепую картину войны.
В Кансансане эти жестокие впечатления поутихли. Отряд получил два часа утешительного покоя. Это клановое поселение, оно принадлежит одной семье. Ее глава, настоящий патриарх, собрал детей, внуков и правнуков, заставив их рукоплескать маршалу, которого с убеждением называл «монархом», восклицая со здоровой и простой радостью, пока сам утомленными восьмидесятилетним трудом руками сжимал в объятии, отрывая от земли, удивленного министра.
Эта остановка была определяющей. Кансансан был оазисом радости в пустыне отчаяния. И руководивший им крепкий старик, который со здоровым удовольствием встретил незнакомцев, представил им своего седовласого сына и начинавших седеть внуков, сам по себе был удивительным открытием. Словно антитеза юного головореза из Кеймадаса, он воодушевлял своей чудесной крепостью духа и тела, органически присущим благородством и чистейшей душою, которая так свойственна жителям глубинки, когда в них не поселились фанатизм и тяга к преступлению.
Поэтому это маленькое поселеньице, дюжина домов, расставленных вдоль улицы почти без подворотен, было единственным местом постоя, которое не вызывало у участников кампании болезненных воспоминаний. Оно было единственным спокойным местом во всей неразберихе. Маленькая больница, которой заведовали два францисканца, принимала шедших к Кеймадасу обессиленных паломников.
Оставив его, путники возвращались к горестям пыльной дороги, отчаянно корчащейся в нескончаемых судорогах, ветвящейся, окруженной разрушенными хижинами
