и исхоженной сменяющими друг друга толпами беглецов.
Оскорбительные палимпсесты
Начиная от Контендаса, каждая белая стена каждого более или менее приметного жилища, какие редко встречались среди глинобитных лачуг, представляла собой страницу адских воплей. Каждый раненый солдат, проходивший мимо, оставлял на них угольный росчерк грызущих его горестей в совершенно свободной форме, хранимый всеобщей анонимностью. Железная рука армии разжала здесь свой кулак, чтобы передать размашистыми буквами масштабы трагедии, запечатлеть на этих громадных пластинах точную фотографию страшного лика войны – лапидарными надписями, неровным почерком, который тут же дает понять, что чувствовал пишущий.
Не заботясь о форме, не питая фантазий, те простые хронисты оставили неудаляемое свидетельство крупнейшего безобразия нашей истории, но брутально, свирепо, в виде невероятных и грубых пасквилей, в которых отвратительнейшая порнография сочетается с глубоким отчаянием и в которых нет ни одного выражения, достойного мужчины. Заливавшая дороги грязная волна злобы и ненависти проникала в эти дома, запачкав собою все стены снизу доверху…
Когда отряд отдыхал в этих домах, вокруг беззвучно гремел хор вульгарностей и проклятий. Разудалые стихи, рассеченные пошлой рифмовкой, где невероятное косноязычие рисует гнуснейшие картины; призывы, несущиеся по углам в фантастической тряске и содрогании безумных букв, что прерывались резкими восклицаньями, точно ударами сабли: живи! умри! – в отношении знаменитых имен, которые они клеймят и бесчестят; зверские каламбуры; разудалые оскорбления; дерзкие аллюзии; казарменные сальности…
И всё предприятие вдруг утратило свой героический блеск и возвышенный характер. Будущие рассказчики тщетно будут скрывать это под описаниями славных битв. На каждой странице будут упрямо торчать подобные оскорбительные палимпсесты.
В Монти-Санту
Дойдя до Монти-Санту, новые бойцы потеряли какое-либо желание вынимать мечи из ножен. Они утратили боевой дух. Но он был восстановлен, когда они дошли до оперативной базы.
Город в считаные дни избавился от облика характерных для сертана поселков, укорененных на одном месте и скученных, где сто лет как не строилось новых домов; он расширился, его теперь окружал новый район, крупнее всего старого города целиком – две тысячи белых бараков, уставленных в длинные проспекты, отчетливо и крепко возвышающихся над чистой и ровной дорогой, разделенные на шесть блоков, над каждым из которых развевались знамена и откуда то и дело доносились металлические ноты горнов и стук барабанов.
Внезапно его заполнила толпа поселившегося здесь пришлого люда; он то приходил со стороны площади, то спешил по улицам; площадь представляла собою разнородное сборище всех групп и сословий. Офицеры всех званий и родов войск; погонщики, не успевшие отряхнуть дорожную пыль; солдаты, сгибающиеся под тяжестью своей амуниции; хромающие раненые и выздоравливающие; женщины в лохмотьях; усталые разносчики; веселые группы студентов; и жадные до новостей журналисты со своими неиссякаемыми вопросами создавали впечатление, что это площадь в день военного парада. Маршал Биттенкур ввел жесткие правила и принял все строгие и необходимые меры, которых требовало сложное положение. Военный госпиталь из фикции стал реальностью, получил полное оснащение, им заведовали хирурги, которым бескорыстно помогало несколько студентов университета штата Баия. Во всём этом созрела строгая дисциплина. Наконец, основной вопрос, для решения которого прибыл маршал – организация транспорта, – был решен окончательно. Конвои отбывали в Канудус и прибывали из него почти ежедневно.
Результаты этих усилий не заставили себя ждать. Об этом говорили новости, поступавшие с поля боя, свидетельствовавшие о росте боевого духа осаждающих, которые даже предприняли решительные тактические действия.
Дело в том, что этот невосторженный человек, который, даже находясь на оперативной базе, не снимал альпаковое пальто, в котором по-буржуазному принимал честь у военных отрядов, благодаря редкому тщанию и отсутствию прямого контакта с врагом, стал лучшим полководцем. Находясь в шестнадцати лигах от места боя, он руководил им умело, без бахвальства, без стратегической акробатики, проводя целые дни в Монти-Санту и запросто общаясь с погонщиками, нередко поспешно возникая среди них с часами в руке и приказывая отправиться в путь.
Ибо каждый отправленный конвой стоил нескольких батальонов. Каждый конвой – выигранный бой. Он вселял в бойцов дух надежды и постепенно, понемногу уничтожал парализовавшую осаждающих стагнацию. Это следовало из последних вестей.
В Канудусе
Действительно, сентябрь начался с надежды.
В начале месяца, 4-го числа, выпущенная из карабина пуля убила в поселении важного командира. Он упал у церквей; и стремительность, с которой жители бросились к телу, чтобы забрать его, говорила о его большой роли.
6 сентября произошло событие еще более значимое: одна за другой рухнули башни новой церкви. Это произошло через шесть часов непрерывного артиллерийского обстрела – притом совершенно неожиданно.
Более того, к этому привело неприятное обстоятельство: по ошибке вместо разрывных снарядов по поселению в пушки Круппа зарядили обычные, малоэффективные при обстреле, поэтому решено было выпустить их все по церквям, пока не закончатся.
У этого решения был удивительный итог, упомянутый в двух полных энтузиазма рапортах. Армия наконец освободилась от высоких бойниц, с которых ее обстреливали осажденные, так как две башни, нависавшие над линией осады, резко сокращали мертвую зону для обстрела из всех траншей в округе.
Начиная с 18 июля на ее колокольнях сменяли друг друга опытные стрелки, от чьих острых глаз было не спрятаться никому; они поражали каждую цель, движущуюся вне прикрытия домов.
Оттуда по прибывавшим конвоям, стоило им перейти реку и сделать первый шаг на берегу в сторону лагеря, открывался жестокий огонь.
Свежее подкрепление – вспомогательная бригада, батальон паулистов и 37-й пехотный – как мы видели, получило первое свирепое приветствие врага как раз с этой каменной высоты.
«Энергичное освистание»
Итак, они наконец упали. И, наблюдая за тем, как башни рушатся одна за другой, увлекая за собой широкие стены, дробясь на крупные плиты, в которые вцепились падавшие вместе с ними дерзкие стрелки, и тяжело ударяясь о поверхность площади, поднимая клубы пыли разлетающейся штукатуркой, – целая армия прекратила стрельбу и сотрясла воздух громкими воплями.
Командир первой колонны хорошо отразил это настроение в соответствующем рапорте:
«…и по этому случаю тыл и стоящие в лагере резервные силы устроили в отношении жагунсу энергичное и жестокое освистание»[315].
Вот чем была эта кампания. С начала и до конца она была мрачной свистопляской. «Энергичным освистанием…»
Так или иначе, враг утратил свои чары. Огромное поселение внезапно съежилось, и распалось, и еще сильнее вжалось в дно занимаемой им низменности, лишившись двух белых башен, что указывали в небеса, – высоких и стройных, устремленных к синему небу, белевших звездными ночами, загадочно исчезавших в вышине, отражавших наивный мистицизм и несущих к небу моления неотесанных и простодушных жителей сертанов…
Траншея Седьмого сентября
Кроме того, это же событие стало роковым. На следующий день произошло еще большее несчастье. Десятки партизан-жагунсу, давно окопавшихся на Старой фазенде, смеялись над пушками полковника Олимпиу, что стояли на уступе Фавелы. Находясь в двух шагах от артиллерии и от усиливавших ее вспомогательных частей, они более двух месяцев кряду прорывали кольцо осады, несмотря на грохочущие над ними выстрелы. Они занимали выгодное положение на господствующей высоте над основной частью армии на окраине Канудуса и поэтому простреливали это пространство из конца в конец, увеличивая – вместе со стрелками из башен – число ежедневных потерь, поражая самые тщательно подобранные укрытия. Но 7 сентября в 10 часов вечера эти жагунсу из траншей вокруг Старой фазенды внезапно оказались вытесненными со своих позиций. Воодушевленный вчерашними успехами полковник Олимпиу, подчиняясь полученному от командования первой колонной приказу, устремился туда с отрядом, составленным из солдат 27-го батальона во главе с капитаном Титу Эскобаром, взводом 4-й батареи 2-го полка, взводом 5-го полка и одним артиллерийским орудием. Спереди и сзади отряд сопровождали выпускники военных училищ. Оставшуюся часть своего скромного войска полковник Олимпиу назначил стрелками и разместил их по флангам. Отряд осторожно спустился по первым откосам. А затем покатился вниз по склону грохочущей лавиной. Застигнутые врасплох тремя сотнями штыков, несущихся на них с боков,
