Вся махина содрогнулась при выстреле: огромный снаряд шрапнели с грохотом разорвался, ударившись о стены церкви, продырявив ее крышу, снеся остатки колокольни и подняв в воздух с оглушительным звоном, как будто звуки набата застыли в воздухе, старый колокол, который по вечерам призывал бойцов к молитве…
Стрельба
Но, за исключением этого инцидента, бой был проигран: с обтюратором пушки что-то случилось, и она замолкла навечно. На линии огня погибло восемь солдат, и началась непрерывная, неимоверная, несравненная стрельба, продолжавшаяся всю ночь до самого рассвета. Днем, после небольшого перемирия, перестрелка возобновилась, и погибло еще четверо солдат; до этого шестеро из 26-го батальона под шумок сбежали, и число понесенных за день потерь выросло до десяти человек. 26 августа стрельба продолжилась, и пятеро солдат погибли; 27 августа погибло четверо; 28 августа – четверо; 29 августа – четверо солдат и один офицер; и так далее, в неизменном ритме, изнуряющем войско.
Потери, ежедневная численность которых была почти одинаковой, а также пустые места во всех батальонах, возникшие после предыдущих боев, уже в середине августа потребовали реорганизации редеющих войск. Сокращение количества бригад с семи до пяти и замещение должностей командиров всё более младшими по званию офицерами говорило об ослаблении экспедиции, несмотря на прибывшее подкрепление[311].
Из двадцати пехотных батальонов – за исключением 5-го артиллерийского полка и 5-го полицейского батальона штата Баия, батареи скорострельной артиллерии и кавалерийского эскадрона – пятнадцатью командовали капитаны, двумя бригадами командовали лейтенант-полковники, а ранг командиров роты не опускался до сержанта только потому, что алфересов было больше.
Однако вскоре ситуация изменится. Канудус окружит – в строгом численном измерении – тридцать батальонов, не считая боевых соединений других родов войск[312].
По дорогам шла спасительная дивизия.
Новый этап борьбы
Глава I
Кеймадас
Кеймадас, городок, возникший в начале XIX века, но уже пришедший в полнейший упадок, превратился в шумный военный лагерь. Скопище бедных лачуг, беспорядочно теснящихся по сторонам неправильной формы площади, глубоко изрытой бурными потоками в сезон дождей, – просвет посреди окружающих его диких зарослей – и монотонность раскинувшихся вокруг плато и голых холмов дают ему печальный облик, дополняя общий вид мертвого поселка, неумолимо превращающегося в руины.
Кроме того, живы связанные с ним болезненные воспоминания. Здесь останавливались все подразделения, ранее принимавшие участие в кампании – на этой же удлиненной площади, что выходит в каатингу (ее белесо-бурые оттенки сожженных солнцем листьев дали городу его название[313]). Отвратительные кучи лохмотьев и клочьев ткани; разноцветные грязные тряпки старых мундиров; стоптанные башмаки и сапоги; кепи и фуражки; раздавленные фляги; всевозможные виды казарменного хлама, разбросанного по огромному пространству, на котором белели пепелища костров, напоминали о бойцах, которые проходили здесь и разбивали палатки, начиная с экспедиции Феброниу. На этой земле, утоптанной десятью тысячами человек, бушевали под нестройный хор бивачных голосов вихри страстей, страхов, надежд и неописуемого отчаяния.
Демонические страницы
Если преодолеть пологий пригорок, за густой линией кустов можно было разглядеть большой прямоугольный, расчищенный от растительности участок с мишенью в одном конце – это был тир, где тренировалась экспедиция Артура Оскара. Неподалеку – низенькая часовенка, похожая на палатку с каменными стенами. На этих стенах – корявый почерк непричесанных солдатских посланий. Все батальоны приложили руку к одним и тем же страницам, выцарапывая на них саблями или чертя углем свои впечатления. Эти священные стены были демоническими страницами: короткие, отрывистые, страшные фразы; ужасающее богохульство; и мольбы, и крики, и горячие виваты иссекали их вдоль и поперек, профанируя, маскируя черными буквами, насаженными на вертел восклицательных знаков, длинных, как копье.
Оттуда спускается с малозаметным уклоном узкая и печальная тропа – дорога на Монти-Санту, по которой друг за другом устремлялись с надеждою три экспедиции и по которой теперь друг за другом возвращались несчастные группки беглецов. Дорога спускалась к броду через мутное мелководье Жакуриси и затем петляла по плато, поначалу сопровождаемая недавно сооруженной телеграфной линией.
Географическая фикция
С противоположной стороны бежит железная дорога. Однако эта путеводная нить прогресса проходит по тем местам совершенно бесцельно, никак не меняя истинно деревенский характер поселка. Выпрыгнешь с поезда, пройдешь несколько сотен метров между угрюмыми домами – и на краю площади упрешься в сертан…
Вы в точке, где соединяются два совершенно чуждых друг другу общества. Из каатинги возникает погонщик в кожаной броне, мчится меж лачуг и останавливает своего конягу у рельсов, по которым стремительно проносятся его соотечественники с побережья, совсем с ним не знакомые.
Вдали от родины
Новая экспедиционная армия сразу по прибытии заметила эту резкую перемену. Абсолютная и радикальная несхожесть между прибрежными городами и хижинами глубинки, которая так сильно нарушает ритм нашей эволюции и препятствует национальному единству. Солдатам казалось, что они в другой стране. Другие обычаи. Другие картины. Другие люди. Даже язык другой – оригинальный, красочный говор. Солдат объяло ощущение, будто они направляются на войну с внешним противником. Им казалось, что они не в Бразилии. Полная социальная чуждость увеличивала географическое расстояние, вызывала ностальгию по далекой отчизне.
Кроме того, миссия, которая привела их сюда, только усугубляла противостояние. Враг был со всех сторон, поджидал их на востоке и на севере, следя за ними с бесчисленных гор, далеко за которыми разворачивалась страшная драма…
Все сходились во мнении относительно этого ужасающего парадокса: отчизна, сыны которой познавали ее, вооружившись до зубов, под военные возгласы, выворачивая друг другу внутренности выстрелами пушек Круппа, совершенно ее не зная и никогда ее не видав, удивляясь даже ее безжизненным, неровным, брутальным землям, изобилующим колючими кустарниками, засыпанным валунами, вздымающимся разрушенными и испещренными пещерами горами, поднимающимся сухими плато, расстилающимся голыми пространствами степей…
Экспедиция готовилась к тому, что уже предпринимали все предыдущие армии – к вторжению на чужую территорию. Всё то было географической фикцией. Здесь же начиналась реальность, ощутимая, подтверждаемая событиями и простыми наблюдениями. Новые воители чувствовали ее превосходство. А поскольку здешний неизвестный народ каждый день возвращал им убитыми и изувеченными товарищей, которые несколькими месяцами ранее отправились туда крепкими и высокомерными, не было храбрецов, чтобы невозмутимо войти в таинственный и суровый сертан…
В Канудусе
К счастью, по прибытии экспедиция получила воодушевляющие известия с поля битвы.
Новых катастроф не было. Занятые позиции оставались у нападавших, несмотря на ежедневные обстрелы. Бригада Жирарда и батальон паулистов вовремя закрыли прорехи в кольце осады. С прибытием этого подкрепления появились первые признаки падения духа со стороны повстанцев: уже не бил триумфально-чистым гласом колокол старой церкви (тот самый, который затем упал); уже не было слышно меланхолических литаний в перерыве между стрельбою; прекращались дерзкие нападения на военных; а ночью поселение молча погружалось во мрак и самый слабый свет не прорезал его. Снова поползли слухи, что Консельейру был схвачен своими собственными приспешниками по подозрению в готовности сдаться, чтобы принять мученический венец.
Сыпались подробности, которые единодушно указывали на стремительное ослабление заговора.
Пленные
Новые бойцы еще до прибытия в Канудус были уверены, что заговор распался. Всё об этом говорило. В конечном счете, на это указывал вид прибывавших пленных – первых пленных за многие месяцы войны. Примечательно и необъяснимо было то, что среди них не было ни одного крепкого мужчины. Побежденных вели в мужественном окружении солдат, но они были слабы: горстка женщин со скукоженными, как эмбрионы, детьми на руках, за ними старшие дети от шести до десяти лет. Они проходили по поселению, провожаемые любопытными компаниями, в которых можно было различить мундиры всех родов войск и всех званий. Печальное зрелище.
Несчастные, одетые в изорванные рубахи (под ними рыскали ненасытные взгляды зевак), входили в городок через площадь, таща за собою маленьких детей.
Они были словно диковинные звери на ярмарочном представлении.
Вокруг них раздавались
