вооружались и отправлялись в Кеймадас, а оттуда в Монти-Санту, чтобы там собраться вместе в первых числах сентября.
Военные батальоны были не только, как показывают приведенные выше цифры, малочисленными, чуть больше двух рот, но и не имели никаких ресурсов, удовлетворяющих даже простейшие военные надобности, – за исключением старых винтовок и изношенного обмундирования, которое помнило последнюю южную федералистскую кампанию.
Маршал Биттенкур
Маршал Карлус Машаду ди Биттенкур, главный человек, от которого в тот момент всё зависело, стал действовать весьма примечательным образом.
Он отвечал всем требованиям момента.
Это был хладнокровный человек, исполненный спокойного и безобидного скептицизма. Его плебейская простота прекрасно смягчала все бурные порывы духа. Военный до мозга костей, он был способен – и позднее доказал это своей трагическою смертью – пойти на самые крупные риски. Но с холодной головой, взвешенно всё обставив, следуя строгим предписаниям долга. Он не был бравым воякой, но и малодушным трусом тоже не был.
Невозможно было представить, что он бросается в отчаянный героический подвиг. Невозможно было вообразить, что он ищет путей отступления из опасного положения. Не воплощая собой на сто процентов военную организацию, он всё же питал склонность к типичным и автоматическим реакциям таких машин из мускулов и нервов, созданных для того, чтобы механически действовать под несгибаемой властью закона.
Но это было следствием не внушенной основательным воспитанием дисциплины, а, скорее, инертного, пассивного, лавирующего согласно течению в сложном архипелаге постановлений и регламентов темперамента. Без них он был ничтожен. Письменные предписания были для него фетишем. Он не интерпретировал их, не критиковал – выполнял. Правильные, вредные, абсурдные, экстравагантные, анахронические, глупые, полезные, плодотворные, благородные и достойные – он позволял им лепить себя, он отражал их собой: добрый или достойный презрения, экстравагантный или благородный и достойный. Написано – значит, написано. Поэтому всегда, когда политические конфликты приводили к изменению предписаний, он благоразумно уходил в тень.
Маршал Флориану Пейшоту – глубокий знаток людей своего времени – в критические периоды правления, когда играла роль личность его сторонников или противников, последовательно раз за разом оставлял его в покое. Он не призвал его, не отправил в отставку и не посадил в тюрьму. Биттенкур был для него равно бесполезен и как противник, и как сторонник. Он знал, что человек, чья карьера идет по прямой, сухой, невыразительной и несгибаемой линии, в случае осадного положения не поспешит занять ни одну, ни другую сторону.
Республика застала его на закате жизни врасплох.
Он никогда ее не любил. Об этом знают все его сослуживцы. Она всегда была для него раздражающей диковинкой – не потому что изменила судьбу целого народа, а потому что поменяла несколько приказов и декретов, а также формулировок из старых предписаний, которые он помнил наизусть и мог цитировать с любого места.
В Баии он заставлял померкнуть энтузиазм. Тот, кто подходил к нему, чтобы проникнуться верной интуицией или духом мужества в волнующее и тяжелое время, что призвало маршала в этот край, с удивлением обнаруживал выхолощенность тривиальных идей, длинные, вызывавшие жестокую скуку тирады о сборе и разводе войск, бесконечные подробности о раздаче провианта и ремонте лошадей, как будто весь мир – это один сплошной арсенал, а История – разновидность той прозаической отчетности, которая возложена на сержантов.
Он очутился в столице Баии, когда патриотический пыл всех слоев общества был в самом разгаре, – и в какой-то степени пригасил его. Шумные манифестации, пламенные стихи, пылкие ораторы проходили перед ним чередой, грохотали декламациями, взрывались над ухом громкими овациями. Слушая их, он оставался безразличен и сердит. Он не умел на них ответить. Его речь была отрывиста и бедна. Кроме того, всё то, что выходило за привычные рамки, не трогало его, а отвлекало и сердило.
Вернувшиеся с боя солдаты, прося о переводе или отпуске, не получали ничего, если хотели обойтись без формальности – медицинской справки – и просто показывали ему рану от выстрела из мушкетона, кровавый шрам на лице или обтянутое кожей лицо, как у трупа – следствие малярии. Это всё банальности, служба есть служба.
Душераздирающая картина
Однажды эта плачевная бесчувственность произвела сильное впечатление. Маршал посетил один из госпиталей.
Обширная зала являла впечатляющую картину…
Представьте себе два длинных ряда белесых кроватей, а на них – во всех положениях: неподвижно застыв под одеялом, обернутым как подобие савана; ничком, упершись лбом в подушку в немом пароксизме боли; или сидя, или полулежа, или корчась в болезненных стонах – четыреста раненых! Головы обмотаны кровавыми бинтами; сломанные руки покоятся на перевязи; ноги окованы жестким гипсом; бесформенно распухшие, пронзенные шипами ступни; груди, пробитые пулями или взрезанные ножом; все виды увечий и все виды страдания…
Свита, следующая за министром по пятам, – власти штата, военные чины, журналисты, представители всех слоев общества – вошла тихо, в изумлении.
Начался мрачный обход. Маршал ходил от кровати к кровати, машинально читал висящую у изголовья бумажку и шел дальше.
Но в какой-то момент он был вынужден остановиться. Перед ним появилось из-под одеял усталое старческое лицо командира эскадрона, ветерана с 35-летним боевым стажем. Всю жизнь он прошагал с ружьем, от парагвайских болот до канудусской каатинги… И на худощавом лице страдальца расцвела молодая и сильная, прекрасная улыбка. Он узнал министра, у которого в удалое молодое время служил адъютантом, не отходил от него и в бою, и в лагере, и во время долгих и утомительных походов. Он вспоминал всё это, взволнованный, неровным и хриплым голосом, объятый болезненной радостью, обрушив на слушателя поток несвязных и искренних фраз, – а глаза его сверкали от счастья и от жара, пока он пытался приподняться на кровати, удержать истощенное тело тонкими и трясущимися руками; а незастегнутая хлопковая рубаха открывала ключицу, на которой виднелся застарелый шрам…
Сцена была в высшей степени трогательной. Из груди всех присутствующих вырвался давно сдерживаемый выдох. Они обменялись взглядами, многие плакали… и маршал Биттенкур спокойно пошел дальше, продолжая машинально читать надписи на бумажках.
Ибо всё это: сильные эмоции и душераздирающие зрелища – не было предусмотрено. Отвлекаться он не привык.
Это действительно был человек, созданный для такого случая. Правительству было бы сложно найти другого человека, которому сподручнее было бы передать командование без видимого ущерба для него самого и который мог бы устремиться, не уклоняясь от цели, в самую гущу событий.
В этой самоотверженности, отказе от всех соответствующих своему положению регалий, маршал Биттенкур превратил себя – в буквальном смысле слова – в главного квартирмейстера кампании, передав верховное командование ею тому, кто был ниже его по рангу.
Дело в том, что хорошо развитый здравый смысл, укрепленный бронею хладнокровия, спасавшей его от каких-либо волнений, заставил его моментально усвоить настоящие требования кампании. Из них – он быстро понял это – наименее важным было, конечно, стремление сосредоточить в зоне конфликта как можно больше личного состава. Бойцы, оказавшись на опасной территории, только усугубили бы настроение своих товарищей, которым были посланы в подкрепление, если бы должны были вытерпеть те же самые испытания и тратить их скудные ресурсы, переживая те же самые тяготы. То, с чем нужно было бороться – и что нужно было побороть во что бы то ни стало, – была пустыня, а не жагунсу. Итак, необходимо было дать кампании то, чего у нее до сих пор не было: операционную линию и базу. Пришли к тому, с чего надо было начинать. И это предприятие министр начал успешно. Отвлекаемый всё время своего пребывания в Баии бесконечными текущими задачами – снаряжением прибывающих батальонов и размещением нескончаемых раненых, его дух всегда ставил превыше всего эту главную цель, обязательное и, быть может, единственное условие решения серьезной проблемы. И в результате он решил ее, упрямо уничтожив многочисленные трудности.
Наконец, в конце августа было организовано регулярное движение конвоев со снабжением, которые курсировали без остановки и обеспечивали эффективное, с промежутком в несколько дней, сообщение воюющей армии с Монти-Санту.
Этот результат предвосхитил скорый исход кампании. Ведь с самого начала, и это доказывают предыдущие экспедиции, неуспех в большой степени был вызван изоляцией, в которую слепо погружались блуждавшие по бесплодным
