Педру Невидимка, Жозе Косуля, Золотой Черепок и другие.
Усугублялись эти слухи правдивыми новостями. Жители сертанов учиняли по всему краю дерзкие вылазки: под руководством Антониу Фогете́йру напали на местечко Миранде́ла; вторгнувшись в городок Санта́на-ду-Бре́жу, захватили его и разграбили; повсюду вершили разбой. Они расширили театр военных действий, демонстрируя даже наличие у себя основ несомненной стратегии. Кроме мятежного поселения, были оборудованы две новые первоклассные позиции со всей необходимой обороной: хаотические гребни Кайпана и цепь холмов, окружающая Ва́рзея-да-Эму. Восстание выходило за пределы Канудуса, распространяясь таким образом по сторонам громадного треугольника, в контуре которого могли бы разместиться 50 000 штыков. Восстание расширялось.
Обозы с подкреплением, что отправлялись из Монти-Санту под охраной уже не батальонов, но бригад, продвигались тяжело, подвергаясь постоянным нападениям. Дойдя до Аракати, они были вынуждены звать на помощь из Канудуса два-три батальона для сопровождения. Страшный отрезок дороги между фазендой Вигариу и Байшасом внушал ужас самым испытанным смельчакам. Здесь всегда разбегались быки и носильщики: испуганные оживленной перестрелкой, они пускались наутек, сбивая с ног целые взводы.
И в ходе этих непрерывных столкновений, преследовавших цель воспрепятствовать проходу войск, наконец начала выделяться особая разновидность жагунсу, движимого другими мотивами, но помогавшего мятежникам. Сквозь поредевшие ветви можно было различить – в стремительном движении и в молниеносных наскоках, свойственных партизанской тактике, – отблески пуговиц на мундире, алые лампасы на малинового цвета штанах…
Голодные дезертиры атаковали своих бывших товарищей.
Это был плачевный симптом, придававший новые черты кампании, в которой с каждым днем череда самых тривиальных происшествий всё больше и больше доходила до крайности.
Больные солдаты, постоянно взаимодействовавшие с простым народом, который вел с ними беседы, стали к тому же доморощенными летописцами тех событий и укрепились в таком качестве благодаря воображению, диктовавшему им рассказы об этих событиях, достоверные по сути, но искаженные преувеличениями. Возникали чудные рассказы. Жагунсу начал представляться особой сущностью, уродливой и чудовищно-фантастической, получеловеком-полудемоном; он нарушал законы биологии своим немыслимым сопротивлением; он бросался на противника, невидимый и неуловимый; он незаметно, как змея, скользил по каатинге; он катился и падал с высоких обрывов, пропадая, словно привидение; он был легче ружья, с которым никогда не расставался; он был худой, сухой, фантастический, растворяющийся в воздухе, весивший меньше ребенка, его загорелая кожа была приклеена к костям, иссохшая, как у мумии…
Народное воображение с той поры всё сильнее упивалось опьяняющим бредом невероятных происшествий, приправленных вымыслом.
Некоторые из таких случаев были краткими и молниеносными, что отражало неукротимую энергию этих охотников на регулярную армию.
«Слава Христу Милосердному!»
Во время боя, последовавшего за одним из множества нападений, в плен был взят юнец-курибока, который на все вопросы автоматически, с высокомерным равнодушием отвечал:
– Не знаю!
Наконец, его спросили, как он хочет умереть.
– От пули!
– Ну, значит, от ножа умрешь! – сделал ужасный вывод один из солдат.
Сказано – сделано. И, пока лезвие вгрызалось в хрящи его гортани, забурлила первая волна крови, давая последнему крику вырваться из окровавленного рта:
– Слава Христу Милосердному!
Эпическая вылазка
Были и прямо-таки эпические случаи.
1 июля старший сын Жуакина Макамбиры, восемнадцатилетний паренек, пришел к неутомимому главарю:
– Отец! Я хочу пообломать «убивалку»!
Хитроумный партизан, грубое подобие Имануса[306] с бронзовым лицом и хриплым голосом, бросил на него невозмутимый взгляд:
– Спросись у Консельейру – и в путь.
Смельчак помчался пулей с одиннадцатью товарищами. Они перешли изрытое колодцами русло Ваза-Барриса. Поднялись по широкому извилистому склону Фавелы. Словно гибкие змеи, бесшумно скользили по сухой каатинге.
Была середина дня. Солнце висело прямо над землей, изливая свои отвесные палящие лучи на землю без тени, на самое дно самых глубоких гротов…
В тех краях полдень тише и мрачнее полуночи. Проходя меж выступающих скал, отражаясь от голых плато, отбрасываемый опаленной сухой почвой, весь выпущенный на землю жар устремляется, многократно усиленный, ввысь, поднимаясь вместе с горячим, обжигающим воздухом. Природа замирает, застыв в состоянии абсолютного покоя. Нет ни ветерка. Птицы не бьют крылами в воздухе, чья прозрачность у самой поверхности земли искажается быстрым, кипящим маревом. Фауна каатинги прячется в укрытии. Увядшие ветви беззащитных деревьев безвольно висят.
Измученная зноем армия отдыхала на вершине горы. Рядовые лежали где попало, прикрыв лицо фуражкой для защиты от солнца, дремали или думали о далеком доме, пользовались короткой передышкой, чтобы восстановить силы для бурного сражения. Впереди, выплеснувшийся на склоны холмов – маленькие, беспорядочно разбросанные домики без улиц и площадей, как скопище лачуг, – стоял Канудус, пустой и немой, как древняя деревня.
Вся армия отдыхала…
И вот по краю спутанных колючих зарослей, среди сухих кустов осторожно появляются двенадцать беспокойных лиц и по-кошачьи зорко и быстро осматривают всё вокруг. Всего двенадцать лиц мужчин, которые пока еще лежат плашмя в зарослях бромелий. Медленно встают. Никто не видит их; никто не может их видеть. Двадцать спокойных батальонов с величавым равнодушием повернулись к ним спиной. Перед собою они видят желанную добычу. Словно фантастическое животное, готовое к внезапному скачку, пушка Уитворта, «убивалка», возвышается на прочном лафете. Ее кровожадная рычащая пасть, что столько снарядов выпустила по священным церквям, обращена к Белу-Монти. На ее блестящую черную спину падают лучи солнца, заставляя ее сверкать. Некоторое время фанатики смотрят на нее. Потом поднимаются на ноги в просвете в зарослях. Бросаются на чудовище. Нападают на него, вцепляются в него, укрощают его. У одного из них в руках прочный лом. Он заносит его быстрым и грозным движением…
И раздается пронзительный и громкий, звонкий удар…
И крик тревоги нарушает всеобщую немоту; умножается в лощинах; заполняет собой всё пространство; и детонирует эхом, которое, грохоча по долинам, прокатывается по холмам с триумфальным рокотом, от которого встрепенулся целый лагерь…
Быстро строятся отряды. В одну секунду на нападающих наставлены ружья и сабли, их осыпает град ударов и выстрелов. Спасся лишь один – обожженный, избитый – бегом, скачками, перекатываясь всем телом, ускользнул он, не дав схватить себя оглушенным солдатам, просочившись сквозь сети пуль, преодолев заграждения штыков, нырнув в заросли, стремительно через них пронесясь и спустившись, наконец свободный, с нависающих над пропастью отвесных утесов…
Эти и другие рассказы – преувеличенное романтизирование самых тривиальных происшествий – придавало кампании внушительные, легендарные черты, будоража общественное мнение в старой столице[307], а за нею и во всей стране…
Глава VII
Новое подкрепление
Было необходимо более решительное вмешательство правительства. Его требовали в равной степени растущее беспокойство, последние перипетии кампании и само незнание того, что на самом деле происходит на поле боя. Мнения, как всегда, были в высшей степени противоречивы. Большинство считало, что у мятежников есть значительные ресурсы. Это было очевидно. Никто не понимал, почему они, поверженные во всех составленных в героическом тоне рапортах, имея возможность бежать в сертаны Сан-Франсиску, где их было бы не найти, упрямо оставались в поселении, ожидая, пока осада превратится в обложение, отрезав им последний выход. Напрашивались логичные неутешительные выводы. Помимо гипотезы о сверхъестественном благочестии, толкавшем их на массовую гибель под обломками священных храмов, были предположения о том, что они наделены удивительными военными качествами, многократно превосходящими регулярную стратегию. Число оставшихся в Канудусе, несмотря ни на что – считалось, что их немного, – было, конечно, приманкой в расчете на то, что неосмотрительное войско войдет в поселение и погрязнет в бесплодных боях, пока в других местах собираются могучие силы, чтобы нанести последний, по всему фронту, удар по осаждающим, так чтобы те оказались между двух огней.
Но были и более оптимистичные суждения. Полковник Карлус Телес в опубликованном в печати открытом письме заявил совершенно ясно, что жагунсу весьма немногочисленны – двести обороноспособных человек, скорее всего совершенно без ресурсов, провиант и боеприпасы которых ограничены исключительно тем, что они отобрали у предыдущих экспедиций. Этот оптимизм – действительно, крайне преувеличенный – тем не менее угас в атмосфере общего недоверия. Ему противоречили
