и в морщинах лиц, и в сгорбленности осанки – тяжелую печать кампании. Кампании, которая впервые явила свой истинный облик в этих изможденных телах: их пронзали пули и шипы, на них сыпались удары. Каждый день раненых были сотни: 6 августа – 216 рядовых и 26 офицеров; 8 августа – 150; 11 августа – 400; 12 августа – 260; 14 августа – 270; 18 августа – 53; и так далее.
Столичное население приняло их с состраданием. Как всегда бывает, коллективное чувство усилило индивидуальные впечатления. Большое число людей, испытывающих одну и ту же эмоцию, стали выразителями чувств каждого, и поскольку все души звучали в унисон, охваченные одним и тем же порывом, видевшие одни и те же вызывающие волнение картины, все отдельные личности растворились в такой благородной безымянности сострадающей толпы, какая редко появляется в Истории. Огромный город стал одним большим домом. Повсюду собирались патриотические комиссии для сбора средств: спонтанным образом пожертвования стали прибывать в большом количестве и на постоянной основе. В Военном арсенале, на медицинском факультете, в городских больницах, даже в монастырях были устроены госпитали для славных калек; таким заведениям давали названия в честь каких-нибудь знаменитых деятелей. Эсмарх, Клод Бернар, Дюпле, Пастер не знали еще такой волны посвящений себе.
Опережая действия властей, народ сам стал опекуном для больных, давал им безусловное утешение, открывал им двери домов, окружал их, ободрял, помогал им не споткнуться на улице. В дни посещений массово наводнял госпитали, соблюдая тишину – религиозную. Посетители подходили к койкам, как будто на них лежали их старые знакомые; с менее тяжело больными говорили о пережитых тяготах и опасностях; а оставив эти живые памятники войны, состоящие из ужасных травм и увечий, наконец обретали ясное суждение о самой жестокой войне нашего времени. И при этом по какому-то необъяснимому контрасту над этим всеобщим глубоким состраданием парило пылкое воодушевление. Мученикам аплодировали, как триумфаторам. Овации появлялись вдруг, незапланированно, быстро, спонтанно; воодушевленно длились не дольше четверти часа, следуя чередованию импульсивных движений. Дни проходили один за другим в шумном гомоне толпы, что беспорядочно занимала улицы и площади, в приправленном немалой толикой жалоб и плачей необычайном оживлении – таким было мрачное восславление героизма. Да, раненые были крайне неприятным откровением, но в некоторой степени и успокаивающим. В этом зверстве отражалась энергия расы. Эти люди, вырвавшиеся из когтей жагунсу и растерзанные шипами земли, являли собою отвагу народа, которому пришлось пройти испытание железом, испытание огнем и испытание голодом. Нация, взбаламученная военным катаклизмом, явила в лице этих самоотверженных стоических титанов свои глубинные, коренные черты, затмившие всё поверхностное и наносное. А надо всем этим другая мысль, никем не высказанная вслух, но такая же повсеместная, подспудно проникшая в коллективное сознание: восхищение смелостью необразованных жителей сертанов, людей той же расы, столкновение с которыми способно было разметать целые батальоны…
И души трепетали в некончавшемся воодушевлении. Совершались паломничества в Па́лму, где в штабе лежал раненый полковник Карлус Телес; в Жекитайю, где выздоравливал генерал Саважет; а когда последний смог сделать несколько шагов по улице, в нижней части города прекратилась вся торговая суматоха, сменившаяся внезапными оглушительными овациями; народ окружил героического командира второй колонны и превратил обычный рабочий день в национальный праздник.
Потери
На фоне всего этого оживления ежедневно узнавались не слишком приятные детали. Наконец-то с арифметической точностью стал известен масштаб катастрофы. Он был неожиданным.
С 25 июня, когда экспедиция провела первую перестрелку с врагом, до 10 августа ее потери составили 2049 человек.
Их подробно расписали в официальных сводках кампании.
Первая колонна потеряла 1171 человек, вторая – 878. Вот эти цифры c разбивкой по подразделениям:
1-я колонна – артиллерия: 9 офицеров и 47 рядовых ранено; 2 офицера и 12 рядовых убито; кавалерийский отряд: 4 офицера и 46 рядовых ранено; 30 офицеров и 16 рядовых убито; инженеры: 1 офицер и 8 рядовых ранено; 1 рядовой убит; полицейский батальон: 6 офицеров и 46 рядовых ранено; 3 офицера и 24 рядовых убито; 5-й пехотный батальон: 4 офицера и 66 рядовых ранено; 1 офицер и 25 рядовых убито; 7-й пехотный: 8 офицеров и 95 рядовых ранено; 5 офицеров и 52 рядовых убито; 9-й пехотный: 6 офицеров и 59 рядовых ранено; 2 офицера и 22 рядовых убито; 14-й пехотный: 8 офицеров и 119 рядовых ранено; 5 офицеров и 42 рядовых убито; 15-й пехотный: 5 офицеров и 30 рядовых ранено; 10 рядовых убито; 16-й пехотный: 5 офицеров и 24 рядовых ранено; 10 рядовых убито; 25-й пехотный: 9 офицеров и 134 рядовых ранено; 3 офицера и 55 рядовых убито; 27-й пехотный: 6 офицеров и 45 рядовых ранено; 24 рядовых убито; 30-й пехотный: 10 офицеров и 120 рядовых ранено; 4 офицера и 35 рядовых убито.
2-я колонна: 1 генерал ранен; артиллерия: 1 офицер убит; 12-й пехотный: 6 офицеров и 128 рядовых ранено; 1 офицер и 50 рядовых убито; 26-й пехотный: 6 офицеров и 36 рядовых ранено; 2 офицера и 22 рядовых убито; 31-й пехотный: 7 офицеров и 99 рядовых ранено; 4 офицера и 48 рядовых убито; 32-й пехотный: 6 офицеров и 62 рядовых ранено; 4 офицера и 31 рядовой убиты; 32-й пехотный: 10 офицеров и 65 рядовых ранено; 1 офицер и 15 рядовых убито; 34-й пехотный: 4 офицера и 18 рядовых ранено; 7 рядовых убито; 35-й пехотный: 4 офицера и 91 рядовой ранено; 1 офицер и 22 рядовых убито; 40-й пехотный: 9 офицеров и 75 рядовых ранено; 2 офицера и 30 рядовых убито.
Гекатомба увеличивалась примерно на восемь человек в день. С другой стороны, казалось, что противник обладает удивительными ресурсами.
Версии и легенды
Помимо того, его облик чрезмерно раздувался перевозбужденным воображением народа. Примером послужило прозвучавшее в тот момент требование федерального Сената – докуда тоже докатилась волна всеобщего сочувствия – объяснить отправку из Буэнос-Айреса в порты Сантуса и Баии оружия, которые, со всею очевидностью, предназначались для «консельейристов»: этот инцидент, в котором слились все фантазии, обрел, усиленный всеобщим неврозом, черты реальности.
Его дополняли, оправдывая и одновременно отражая образ мыслей американских республик, известия, сообщаемые самыми их серьезными органами печати. Один из них, пожалуй из числа наиболее влиятельных в Южной Америке[304], снабдил заметки о любопытных происшествиях в ходе кампании подробностями, исполненными дивным и страшным символизмом. «Речь идет о двух письмах, которые мы с промежутком в два дня получили от Sección Buenos Aires de la unión internacional de los amigos del Imperio del Brasil[305]: в них по приказу исполнительного комитета в Нью-Йорке сообщается о том, что данное общество имеет резерв численностью свыше 15 тысяч человек – и это только в штате Баия – для подкрепления, в случае необходимости, армии фанатиков. Кроме того, в различных штатах бразильского севера имеется более 100 тысяч человек резерва, а в некоторых других точках Соединенных Штатов Северной Америки – 67 тысяч. Все они готовы в любой момент отправиться к берегам бывшей Империи, все они хорошо вооружены и готовы к войне. „Также у нас есть, – говорится в письмах, – оружие самых современных систем, вдоволь боеприпасов и денег“.
Эти загадочные послания, написанные прекрасным почерком, с безупречной грамотностью и правописанием, предваряются одною и тою же надписью, выполненной чернилами, цвет которых напоминает лиловую бледность мертвецов, а заглавные буквы выделены красным – красным цветом крови.
Взирая на эту внушительную картину с бойцами и оружием, которую таинственным образом рисуют для нас не менее таинственные друзья Империи, мы и не знаем, с чем имеем дело: с одним из тех ужасных объединений, что замышляют во мраке свои разрушительные планы, или с какими-то господами, что не могут устоять перед мистификацией ближнего своего.
Меж тем, что бы за всем этим ни стояло, мы расписываемся в получении этих повторяющихся посланий».
Во всё это верили. Четвертая экспедиция оказалась совершенно изолирована на объятой пламенем территории, стояла на краю катастрофы. Об этом свидетельствовали достоверные донесения. Только из поселения Итапикуру, утверждалось, ушло в Канудус 3000 фанатиков, последовавших за священником, который отошел от канонических установлений и отправился присягнуть загадочным глупостям раскольника. Через Барро́ку в том же направлении проходили сотни вооруженных бандитов. Передавались имена новых главарей. То были эксцентрические прозвища, как у шуанов:
