почвы, становился лишь сильнее. В то же время его рассеянные по пространству лучи, отражающиеся от всех складок рельефа, ослепительно сияли на горных вершинах; они проходили через горячий, обжигающий легкие воздух, словно отсветы бушующих на плоскогорьях обширных пожаров. Поэтому начиная с десяти часов утра караваны вставали на привал в местах, наименее непригодных для отдыха, – на берегу ручьев, что пузырились мелкими заводями, где остатки влажности еще питали листву ко́рдий и высоких бараун; у еще полных прудов неподалеку от заброшенных фазенд; а в отсутствие таких мест – на краю обмелевших водоемов-ипуэйр, что усеивали маленькие равнины и укрывались тенью зеленых ико.
Разбивали лагерь.
Вечером того же самого дня, еле восстановив силы, продолжали путь безо всякого порядка, по мере возможностей каждого. С Фавелы уходили вместе, а потом постепенно растягивались по дорогам, разбивались на небольшие группы, которые наконец превращались в цепочку одиноких путников.
Те, кто был сильнее или кому повезло с транспортом, шли быстро, забыв об отстающих товарищах, и вскоре приходили с вестями в Монти-Санту. К ним вскоре присоединялись раненые офицеры, которых на своих плечах несли в носилках имевшие на это силы солдаты. Подавляющее большинство за ними не успевало; медлительная толпа рассыпалась по тропам и дорогам. Кто-то, пока остальные снимались с недолговременного постоя, не находили сил встать и оставались, побежденные усталостью, лежать в тени увядших кустарников – а в это время другие, борясь с жаждою, которую не могли утолить нечистые воды небольших ям в сертанах, где скапливались осадки, гонимые голодом, меняли маршрут, устремляясь по бесконечно расходящимся тропам каатинги в поисках спасительной местной флоры, изобилующей плодами и шипами, – и сбивались с пути, увлеченные вырыванием корешков момбина, высасыванием сочных кладодиев колючих кактусов, срыванием последних плодов с утративших листву деревьев.
Про врага забывали совсем. Свирепость жагунсу уравновешивалась дикостью земли.
В считаные дни извилистая дорога на Розариу наводнилась беглецами. Месяц назад они уже прошли ее, бесстрашно ожидая встречи с неуловимым противником, окрыленные сиянием четырех тысяч штыков и перспективой наставить их на врага в жаркой схватке. Теперь дорога казалась им суровой и непроходимой – петляющей бесконечными изгибами, уходящей вниз по неровным горным склонам, взбирающейся на холмы, серпантином обходящей скалы, вынужденно протискивающейся между горами.
Они вновь увидели памятные места на ней.
Дом в окрестностях Умбуранаса, где жители сертанов из засады отбили большой обоз экспедиции Артура Оскара; за Байшасом, на краю дороги, белеющие черепа, расставленные в жестокой инсценировке, напоминая о мартовском смертоубийстве; место на повороте перед Анжику, где Саломан да Роша бесконечные минуты держал стальную оборону своим артиллерийским соединением, поставив заслон перед ревущей волной, что неслась на колонну Морейры Сезара; чуть поодаль сухой ручей, на крутом берегу которого тяжело рухнул с коня убитый полковник Тамаринду; руины хижин рядом с Аракати и Жуэте с обугленными от пожаров стойками и балками, разломанными, поросшими лесом заборами, старые заброшенные поля; нестираемый след предыдущих экспедиций…
Неподалеку от фазенды Вигариу, по мрачной иронии, жагунсу украсили скудную и однообразную флору фантастическими цветами: с кривых ветвей анжику свисали остатки красных эмблем, изорванные сине-белые мундиры, лоскуты багровых и черных штанин, клочья алых попон – как будто мертвые ветви все разродились кровавыми цветами…
Вокруг всего этого одна и та же варварская, печальноликая природа. Осыпающиеся холмы, в которые превратились умирающие горы, изъеденные сильными внезапными ливнями, а по бокам торчащие острые зубья земного скелета или увечья расколотых плит, несущих на себе печать катаклизмов; голые и плоские равнины, словно бескрайние льяносы; и повсюду – страдающая от недостатка питательных веществ на дне влажных лощин, агонизирующая, рахитичная растительность со спутанными, заломанными ветвями – что стелется по земле, а над ее поверхностью извивается в корчах, будто бы под пыткой…
Время от времени на пути встречались бедные хижины с распахнутыми дверями, выходящими на дорогу, – еще не разрушенные, но пустые, брошенные испуганными войной погонщиками или отправившимися в Канудус фанатиками.
Сразу же после того как их оставляли предыдущие хозяева, они подвергались вторжению: то были юркие и пугливые лисы, что спрыгивали из окон и пустот в кровле – горящие глаза, шерсть дыбом, – чтобы скачками скрыться в зарослях; и сотни летучих мышей, чей неясный писк был слышен по темным углам.
На несколько часов опустевшее жилище оживлялось. Бредущие в Монти-Санту раненые вешали гамаки и устраивали постели в тесных помещениях, в общей комнатке на голом полу и снаружи дома, на деревьях; привязывали мулов к крестообразным стойкам заброшенного загона; развешивали по заборам изорванные плащи, одеяла и старые мундиры. Блуждающие любопытные группки прочесывали забытый сад, весь заросший яркими цветами; почти веселый звон голосов на миг возвращал счастливые времена, когда местные жители проводили здесь всю жизнь в спокойствии сертанов. Самые сильные спешили к колодцу, где, забыв об отстающих и тех, кто придет сюда позже, кто еще долгие недели и месяцы будет вынужден делать здесь остановку, мылись сами, купали коней, что были все в мыле и пыли, промывали свои раны влагой, которая обновляется только раз в год за счет недолгих дождей. Возвращались, жадно зажав под мышкой полные фляги и котелки.
Нередко несколько быков – остатки больших стад, которые разогнала война, – стремительно мчались туда, разглядев издали суматоху в дорогих им местах – на той спокойной фазенде, где им поставили первое клеймо. Бежали с громким и радостным мычаньем. Они думали, что это их добрый старый погонщик снова поведет их на любимые пастбища, где вдоволь травы и свежей воды, под знакомые песни.
Они трусцой вбегали на площадку перед хижиной…
И получали жестокий прием. Голодная толпа окружала их с резкими отрывистыми криками. Грохотали ружья. Все измученные вдруг оживали и бросались в безумную охоту на застигнутых врасплох животных, которые в смятении отступали обратно, в заросли кустарников. Намучившись долгой погоней, вновь разбередив шипами открытые раны и усугубив жажду, убивали наконец одного, двух, максимум трех быков в оживленной и напоминающей бой перестрелке. Принимались за свежевание. И после этих поистине посланных провидением милостей ложились спать в ожидании рассвета, чтобы возобновить свой исход…
Тогда, в эти короткие минуты покоя, их обуревала страшная мысль – а вдруг придут жагунсу! Они были бессильны, жалки, истерзаны, почти отвратительны, мертвенно-бледны от голода, выброшены в пустыню, как ненужная рухлядь, – и боялись, как дети. Противник, который управился с опытными солдатами и довел свои безумные наскоки до того, чтобы толкать пушки руками, поубивает их в считаные минуты. И опускалась ночь, полная угроз…
Закаленные в жарких боях смельчаки тряслись от ужаса перед самыми обычными шорохами и, несмотря на усталость, вслушивались в неясные отголоски с далеких плоскогорий.
Их мучили жестокие галлюцинации. Стручки фасоли в каатинге, раскрываясь с сильным сухим хлопком, звучали для них как щелчок спускового крючка или потрескивание запала, как будто это враг внезапно напал на них ночью; а фосфоресцирующие гирлянды куманы сверкали вдалеке приглушенным светом, как непогашенные костры, вокруг которых застыли в ожидании попрятавшиеся по засадам враги…
Утро несло свободу. Беглецы покидали жилище призраков. А иногда в нем оставались окоченевшие, лежащие по углам товарищи, которых освободила смерть. Их не хоронили. Не было времени. Мотыги разбились бы о жесткую, обожженную, почти каменную почву. Некоторые не могли сделать нескольких шагов – сразу уставали. Их, изможденных, бросали на изгибах дорог. Никому они не были нужны. Они пропадали, навсегда забытые, агонизируя в абсолютном одиночестве. И умирали. И днями, неделями и месяцами проходившие по этой дороге путники видели, как они лежат в одном и том же положении: растянувшись в дырявой тени сухих ветвей, прикрывая правой рукой лицо, как будто защищаясь от солнца – точь-в-точь отдыхающие усталые солдаты. Их тела не разлагались. Иссушенный и горячий воздух сохранял их. Они лишь увядали, кожа их морщинилась; и так они долгое время лежали на краю дорог – ужасные мумии, одетые в лохмотья…
В конце концов они никого уже не впечатляли. Тот, кто жарким летом решится пересечь из края в край северные сертаны, привыкает к необычайным картинам. Земля, избавившись от всей своей влаги – в результате череды жарких дней и почти ледяных ночей, – на своем пути к сезону засухи как будто
