медали с образом маршала Флориану Пейшоту, а умирая, благословляли его память – с тем же безумным энтузиазмом, с тем же неудержимым рвением и с тою же фанатическою ослепленностью, с которой жагунсу восхваляли милостивого и совершающего чудеса Иисуса…
Однако этот горячечный энтузиазм, при всех его катастрофических последствиях, 18 июля оказался спасением…
Чрезмерно дисциплинированное войско, дезорганизованное таким образом, было бы обречено. Но неотесанные солдаты, чей ослабевший дух охватили разочарование и неуверенность, остановились и замерли, загипнотизированные личною отвагой своих командиров или исполненные уважения к офицерам, которые, несмотря на тяжелые ранения, едва держа в руках меч, хромали к линии огня – умирая, бросали вызов смерти.
В некотором роде солдаты были под двойной осадой – их и жагунсу.
На флангах Канудуса
Вопреки всеобщим опасениям, ночь 18 июля прошла относительно спокойно. Теперь уже жители сертанов казались ослабленными. Командующий экспедицией боялся ночного нападения, которое было бы никак не отбить. Даже если слабые линии обороны не будут прорваны, враг мог окружить их; подвергнувшись перекрестному огню и имея перед собой неприступное поселение, они были бы быстро уничтожены. Но инертность противника спасла положение. На следующий день линия красных флажков, сделанных из одеял, показывала миниатюрный сегмент осажденной территории: пятую часть огромной периферии поселения. Он был едва закрыт с востока. И даже здесь был открыт крайний правый фланг – точно так же, как и левый, между гребнями Фавелы, и первые лощины ручья Провидения, где залег полицейский батальон, – здесь зияло большое незанятое пространство. Для полного замыкания линии осады нужно было прочертить линию, которая сначала уходила бы направо, на север, чтобы потом повернуть к западу, прошла вдоль по реке и повернула вместе с нею к югу, взбираясь на крупнейшие высоты хребтов Калумби и Камбайю, а затем наконец вернулась бы к востоку по контрфорсу Пеладуса. Это приблизительно шесть километров. Но экспедиция, чья численность сократилась до трех с лишним тысяч полностью годных человек, из которых сотни отошли оборонять Фавелу, не могла обеспечить такой широкой линии осады, даже если бы это позволил враг. Поэтому неизбежным было временное прекращение боевых действий и сосредоточение на обороне занятой позиции до прибытия подкрепления.
Критическое положение
Тогда генерал Артур Оскар смог точно оценить ситуацию. Он запросил подкрепление в количестве 5000 человек и принял меры, чтобы сохранить войско, победившее так, что это граничило с поражением. Одержав еще одну победу, он оказался в мучительном положении: нельзя было сделать ни шагу вперед и ни шагу назад. Официально ежедневные приказы говорили о начале осады. Но на самом деле, как это всегда происходило с 27 июня, под осадой находилась экспедиция. С запада она упиралась в поселение. Вершины Фавелы на юге были для нее закрыты – там всё было занято ранеными и больными. К северу и к востоку лежала непроходимая пустыня. Поле действий для экспедиционных сил как будто увеличилось. Два отдельных лагеря как будто говорили о большей подвижности, свободной от препятствий из-за повсеместных траншей. Однако эта иллюзия рассеялась в первый же день атаки. Холмы, за несколько часов до этого зачищенные штыками, были снова заполнены стрелками в траншеях. Таким образом, сообщение с Фавелой стало крайне проблематичным. Ковылявшие туда раненые снова падали под пулями; а один медик, д-р Толентину, спускаясь оттуда вечером после сражения, пал, получив тяжелое ранение, на берегу реки. Пересечь завоеванную территорию стало для завоевателей настоящей проблемой. С другой стороны, те, кто занял небольшой кусочек поселения, в точности подражали подсмотренной у жагунсу скрытности. Как те, они забивались в горячие, как печки, лачуги, нагретые душным полуденным солнцем, и лежали там часами, уставившись в щели в стенах, бесстыдным образом переняв тот же партизанский и засадный принцип ведения войны, обшаривая взглядом ряды домов и стреляя одновременно из ружей – сто, двести, триста выстрелов! – по любой фигуре, по какой-нибудь тряпке, которые, нечеткие и неуловимые, показались вдалеке, в водовороте закоулков.
Раздали последний паек – меньше килограмма муки на семерых солдат и один бык на батальон – остатки спасительного подкрепления; но приготовить скудную пищу было непросто. Дымок, белеющий над хижиной, был магнитом для пуль! Ночью зажженная спичка порождала целые всполохи из выстрелов.
Жагунсу знали, что могут поразить захватчиков внутри домов – за хрупкими глиняными стенами. Полковник Антонину Нери был как раз ранен, когда, перейдя со своей бригадой опасную открытую зону, спрятался в таком домике. Тогда из домов стали делать казематы. Укрепили их изнутри каменными стенами или подперли плитами. И, обезопасив себя таким образом, проводя бо́льшую часть дня лежа ничком на нарах, вглядываясь в щели, держа палец на спусковом крючке, испуганные победители поджидали в ловушке тех, кто проиграл…
На противоположном гребне, над штабом, в центре которого стояла палатка командующего экспедицией, пули пролетали, не нанося вреда: от них спасал мертвый угол холма. Всю ночь после полного трудов дня над палаткой звучал треск происходившей на другой стороне перестрелки у передовых линий. Командиры стоявших там отрядов, лейтенант-полковники Тупи Калдас и Дантас Баррету, оба бесстрашные солдаты, еще чувствовали грозящее им несчастье, понимая, что «один шаг в сторону тыла в любой точке передовой означал бы полную гибель»[302]. Потому что никто не скрывал этого беспокойства из-за скорой и неизбежной катастрофы. К ней вела вся последовательность предыдущих событий. Беспокойство росло, за столько дней оно охватило все умы.
«Привыкший к регулярному бою враг, который сумел бы воспользоваться нашим бедственным тактическим положением, конечно, не упустил бы такого момента, когда отмщение и жажда расплаты привели бы к самой чудовищной дикости».
Но жагунсу не привык к регулярному бою. Более того, его и врагом-то назвать тяжело: не к месту здесь этот термин, странным эвфемизмом заменяющий «кровожадного бандита» из издаваемых ежедневно приказов. Житель сертанов защищал свой дом от захватчиков, вот и всё. Пока те находились далеко, он преграждал им путь ловушками. Но когда наконец они принялись стучать в его двери, когда выбивали их ударами прикладов, ему ничего больше не оставалось, кроме отчаянного сопротивления лицом к лицу ради высокой цели обороны и благородного стремления к мести. Канудус мог быть завоеван только дом за домом. Всей экспедиции понадобилось бы три месяца на продвижение на сто метров, отделявших ее от апсиды новой церкви. А в последний день невероятного сопротивления, примеров которого мало есть в истории, его последние защитники – трое-четверо безвестных, трое-четверо голодных и исхудалых, одетых в лохмотья титанов – выпустят последние пули по шеститысячному войску!
Это страшное упрямство началось 18 июля и ни разу не ослабло. Атака закончилась, но сражение продолжалось – бесконечное, монотонное, грозное, точно так же чередуясь, как на Фавеле: то мерные выстрелы раз в минуту прошивают пространство, то жестокая перестрелка охватывает все ряды, то идут внезапные нападения длиною в четверть часа, иссякающие так же неожиданно, как и начинающиеся, пока не смолкнет трубный глас набата. Эти внезапные атаки, перемежаемые долгими часами относительного покоя, всегда означали смену ролей. Как правило, нападающими были те, на кого напали. Скрывающийся враг диктовал войску, когда наступят исполненные тревоги сражения, а они всегда начинались неожиданно.
Глубокой ночью минутное перемирие, которым солдаты передовой линии пользовались, чтобы создать себе иллюзию отдыха, и клевали носом, обняв карабины, нарушало сухое шипение зажигательного снаряда, прочерчивающего темный небосвод. В его отсветах виднелись верхушки церквей, опоясанных черной дрожащей лентой. Бой тянулся во мраке, рассыпаясь чередой сверкающих вспышек выстрелов.
А иногда, вопреки всем ожиданиям, жагунсу атаковали на рассвете, великолепным и жарким утром.
Заметки из дневника
Один подробно описывающий первые дни осады дневник говорит о необычайно варварском ее характере. Передадим вкратце его содержание вплоть до 24 июля, чтобы обозначить одно обстоятельство, которое с того момента больше не изменилось.
19 июля: Вражеский огонь начался в пять часов утра. Продолжается весь день. Не прекращается и ночью. Командир первой колонны запросил из тыла для усиления ответного удара еще две пушки Круппа, чтобы навести их
