очень быстро начинали чувствовать себя потерянными, дезориентированными, заблудившимися, не видя своих товарищей и даже не различая нестройных звуков горна. Иногда они отступали, считая, что наступают; нередко в такие моменты они неожиданно сталкивались с другими взводами, другими ротами и другими батальонами, спешившими в обратном направлении…
Они запутывались. Сам генерал, бросивший их в это Кавдинское ущелье[301], позднее, в рапорте о сражении, не смог найти в нашем богатом языке наивернейшего термина, который передавал бы беспорядочность этого боя, и прибегнул к варварскому диалектизму южных краев: войска «занаперепутались»…
Таким образом, когда через полчаса прибыла вторая колонна, потери уже были ощутимыми. Пришли еще две бригады – 4-я и 5-я; в резерве же (и в стороне) осталась только одна, 6-я, под непосредственным руководством командующего всей экспедицией. Вновь пришедшим снова пришлось вытянуться вправо, что было единственно возможным в тех обстоятельствах; это, помимо разворачивания всего фронта лицом к врагу, чтобы не дать тому обойти войско, облегчило бы в дальнейшем нанесение заключительного удара в состоянии постоянной концентрации сил; к этому располагало само поле боя – обширнейший сектор, образованный лучами, которые сходились на церковной площади. Но этот – рудиментарный, к слову сказать, – тактический замысел так и не был реализован. Бригады подкрепления, встретив оглушительную стрельбу и увидев суматоху, больше не могли следовать никаким планам – ни прийти на помощь к своим товарищам, ни укрепить их слабые места, ни дополнить их маневры; ни даже расширить их, присоединившись с флангов, чтобы поставить перед диким противником могучий и грозный железный заслон.
Полковник Карлус Телес позднее в собственном рапорте – никем не опровергнутом – открыто заявил: по своем прибытии заметил, что силы, участвовавшие в бою, не находились в предписанных им соединениях.
«Тем не менее единственным долгом было наступать и атаковать…»
Они наступали и атаковали.
Было восемь часов утра. Прекрасное жаркое утро в сертане, которое в тех краях всегда окутано красивейшим сиянием, что искорками отражается от обнаженной кварцевой земли… Таким образом, если бы войско, согласно плану, добавило к россыпи этих бликов металлический блеск трех тысяч штыков, картина стала бы несравненно более величественной.
Но она была мрачной. Десять батальонов перемешались между собой и кубарем скатились с холмов вниз. Они заполонили собой все долины. Потом карабкались по окружавшим их склонам. Покоряли вершины холмов; и спускались с них снова, шумно, толпою, чтобы штурмовать тем же порядком очередные высоты, бесконечно сменявшие друг друга по всему этому направлению, – словно человеческие волны, бурные, бушующие, гремучие, бьющие в склоны, пеною растекающиеся по невеликим равнинам, бурунами бесящиеся у утесов, запруживая собой лощины…
Окружавшие их жагунсу рассеивались повсюду, подобно лучам, невидимые, быть может отступая, быть может сосредоточиваясь по бокам, быть может окружая их…
Ничего нельзя было придумать. Конечно, солдаты быстро начали храбро занимать территорию. Брали высоту за высотой. Время от времени оказывались на краю траншей, в глубине которых стреляные, теплые гильзы сообщали им о недавнем бегстве врага. Но через какое-то время они уже не знали, в каком направлении на самом деле ведут атаку. Противник, в свою очередь, вел огонь со всех сторон, как будто нарочно, чтобы их запутать. Только посередине атаки вражеский ответ стал различимее и четче на краю правого фланга, где вполне логично было ожидать такого постоянства; это наводило на мысль о решительном ударе с фланга, в результате которого, если бы он был достаточно энергичным, жители сертанов неизбежно ворвались бы с триумфом в расстроенные ряды батальонов. Однако оказалось, что это просто бравада, что они упускают возможность серьезного нападения. Это доказала разведка, бесстрашно проведенная эскадроном копьеносцев. Он стремительно помчался в том направлении и внезапно, спускаясь по склону, наткнулся на группу из приблизительно 80 жагунсу. Они находились внутри загона, из которого наискось стреляли по войску. Копьеносцы яростно атаковали их и рассеяли врага ударами копий и копытами своих коней. Потом галопом помчались вверх по холму в погоне за оставшимися по менее крутому склону, пока не вышли на расширяющееся к северо-востоку плато. И внезапно их взору открылся Канудус, находившийся менее чем в 300 метрах перед ними…
В эти минуты сюда, в свою очередь, стремительно подходили несколько взводов пехоты.
Положение было кульминационным.
От края первых домов, рассыпанных вдоль горного гребня на расстоянии 300 метров от церквей, перед бойцами открывалось свободное и плоское пространство. Но солдаты подходили беспорядочными группами, почти забыв о распределении бригад: 5-я шагала на правом фланге, 3-я и 4-я – по центру, а 6-я, последней начавшая сражение, – слева, вдоль реки.
Это был острый момент боя.
Находясь на этой высоте, войско, особенно та его часть, что занимала пространство от центра к правому флангу, было совершенно открыто, над ним возвышались церкви, а на его уровне к северу возвышалась верхняя часть поселения. И с той точки до пределов площади на западе – охватив весь сектор с радиусом не меньше двух километров длиною – на войско обрушилась страшная стрельба. Бригады еще продолжали наступление. Но непоследовательно, бесплодно тратя отвагу и пули, не имея ни четкого плана, ни единообразия в продвижении. В вихре движения рядов внезапно то тут, то там возникал ступор. Каждый из солдат имел в патронташе всего 150 патронов и все их израсходовал. Таким образом, целые батальоны были вынуждены остановиться – в разгар боя и на обстреливаемой со всех сторон высоте, – чтобы топорами вскрыть ящики с боеприпасами и раздать патроны.
Кроме того, в довершение к интенсивному огню, исходящему из поселения, каждая стена которого пестрела трещинами бойниц, дерзкие бойцы подбирались прямо к атакующим, целясь в них в упор, и разрозненные выстрелы проделывали в тех страшные отверстия. Такой огонь велся на правом фланге. Редкость выстрелов говорила, что на том фланге мало снайперов. Но даже в этом небольшом количестве они точностью стрельбы преграждали путь целым взводам.
Это наглядно демонстрирует один эпизод.
Засады жагунсу
Это произошло во время последнего рывка. Войско, получившее подкрепление в виде 4-й бригады во главе с полковником Карлусом Телесом, чей штаб пал почти в полном составе, ринулось на последний горный склон, когда крайние фланговые соединения под непрекращающимся огнем быстро отходили вправо, оттесняя противника, невидимого на обнаженной и плоской равнине, которая при этом лежала перед ними как на ладони. На авось, без особого плана устремились в направлении еще зеленевшего момбина. Это было единственное дерево, что росло на том участке. Быстрые и непрерывные, как будто стрелял один человек, выстрелы обрушились на них спереди. Обстрел сметал солдат, рассеивал их ряды, бойцы падали один за одним. Многие из них остановились, не в силах понять, откуда на этой голой равнине ведется стрельба, ведь неуловимому противнику негде было на ней спрятаться. Другие же отважно бросились к одиноко стоящему дереву. И в нескольких шагах от него наконец увидели загорелое и грубое лицо, едва выдающееся над краем круглой пещерки на уровне земли. Тут жагунсу, не выпуская оружия из рук, стремглав выскочил из укрытия и, скользнув по склону, исчез внизу, среди скопления гротов. Триста с лишним стреляных гильз на дне траншеи говорили о том, что свирепый охотник уже долго находился в этой хитроумно подготовленной засаде. Всё пространство вокруг нее было изрыто расположенными по кругу точно такими же траншеями. Дно всех них было усеяно такими же остатками боеприпасов, свидетельствовавшими о недавнем пребывании в них стрелка. Как будто опасные фугасные заряды были разложены повсюду. Земля взрывалась под ногами пехоты. Вытесненные из укрытий, жители сертанов отступали в другие, и вот уже новые траншеи полыхали частыми выстрелами, пока их снова не бросали, – и так жагунсу постепенно сосредоточивались в поселении, к чьим первым домам наконец подступили к десяти часам утра.
В восточном направлении дома Канудуса располагались на обширном склоне, чье направление примерно соответствовало меридиану; западная часть склона полого спускалась к церковной площади. Войско заняло эту господствующую высоту, растянувшись по ней прерывистой и перекрученной линией, уходившей налево, к Ваза-Баррису. Некоторые солдаты тогда стали использовать завоеванные лачуги как укрытие. Но большинство, подгоняемое офицерами, которые показали себя способными
