начинает жить скрытой, неявной жизнью, обездвиживая, но не меняя сущности своих обитателей. Она в крупном масштабе демонстрирует физиологический феномен незаметного, глухого и при этом способного к воплощению существования: скованные энергии всего лишь спят, готовые внезапно взорваться, как только вернутся внешние благоприятные условия, давая начало неожиданному и удивительному воскрешению. Подобно опаленным голым деревьям, которые с приходом первых дождей покрываются все цветами, не дожидаясь листьев, за несколько дней превращая пустыни в цветущие рощи; подобно птицам, что падают замертво с замерших в безмолвии небес; подобно стойкой фауне каатинг, что наконец гибнет и долго лежит не тронутая червями; подобно человеку, что сдается перед смертоносным солнцем, – все как будто ждут возвращения благодатных месяцев. Порою можно встретить удивительные картины жизни: пумы – не сумевшие преодолеть раскаленный круг засухи в поисках нового места, в судорогах впившиеся когтями в землю, будто застывшие в прыжке; а на берегу высохших колодцев – вытянувшие шеи в поисках влаги, которой нет, – тощие быки, погибшие три с лишним месяца назад, пав на иссушенные ноги целым неподвижным стадом…
Первые ливни тут же смывают эти страшные пугала. Разложение происходит стремительно, как будто тела пожирает ненасытное пламя. Это изголодавшаяся земля сосет их соки, жадно отнимая у них все первичные элементы ради триумфального возрождения флоры.
Беглецы продвигались дальше, краем глаза посматривая на эти мрачные образы. Их разум полностью занимала мысль о том, чтобы как можно скорее оставить суровый и неуютный сертан. Ужас и собственное жалкое состояние были сильнее мышечного перенапряжения. Эти чувства подстегивали их подобно гальваническому разряду, заставляя отчаянно устремляться дальше по бесконечной дороге…
Они шли, ни минуты не думая о каком-либо подобии военной организации. Адаптируясь к окружающей среде, они переняли привычки жителей сертанов, и теперь их нельзя было отличить даже по разорванным в клочья мундирам. На ногах они носили жесткие сандалии; на теле – хлопковые рубахи; фуражки сменили на кожаные шляпы; и напоминали, таким образом, семьи «перелетников», что быстро идут в сторону побережья, гонимые засухой.
Эту иллюзию дополняли немногочисленные женщины, солдатские любовницы, ведьмы-маркитантки со старыми, покрытыми оспинами лицами.
Когда мимо этих групп проезжали ранеными или больными выдающиеся офицеры, генерал Саважет, полковники Телес и Нери и другие, их встречало болезненное равнодушие. Им не отдавали честь. Они были просто товарищами, которым не повезло меньше, и только. Они проезжали, стремительно исчезая впереди в клубах дыма. Спину им буравили косые угрожающие взгляды, полные упреков и зависти за легконогих коней.
Те, кому повезло больше всех, наконец, через четыре дня пути, достигали точки, в которой сходятся три дороги – на Розариу, на Монти-Санту и на Калумби, – местечка Жуа, где на склоне холма, с которого в сторону бесконечных плоскогорий спускается роща высоких жуазейру, стоит еще один глинобитный домик. Они считали, что спасены. Еще один день пути, и они будут в Калдейран-Гранди, на крупнейшей фазенде в окрестностях, в почти что благородном жилище, возведенном на вершине большого холма, у подножия которого воды ручья собраны в изобильное водохранилище. Оттуда еще несколько километров – и природа совсем иная. Она преображается, вздымается небольшими горными хребтами, опоясанными более живой растительностью; и путникам на несколько часов удавалось убежать от удручающей одержимости бесплодных равнин и разрушенных гор.
Они находились в двух шагах от места, чье название звучало так: «оперативная база» кампании.
На следующий день отправлялись к Монти-Санту. И через два часа пути их взоры радовал вид маленького городка, который виднелся на расстоянии лиги. Он весело улыбался на фоне волнистой линии широких плато – домики, рассыпавшиеся по слегка наклонной плите к основанию отвесной горы, на вершине которой четко виднелась устремленная вверх белая часовня, пронзающая голубой небосвод, как будто отправляя им издалека нежный дружеский привет.
Стоило, однако, дойти до нее, как возвращалось отчаяние. Пустыня еще не закончилась. Мертвый, пустой, не имеющий никаких запасов городок еле мог дать им один день отдыха. Население бросило его – «прыгнуло в каатингу», по местному выражению, – в страхе убегая и от жагунсу, и от солдат. Скромный гарнизон занял жалкую площадь и бесцельно ходил по ней целыми днями, страдая от безделья больше, чем от походов и битв. В низком и темном домишке устроили подобие военного госпиталя. Он, однако, стал для всех раненых и больных ужасом и высшей мерой наказания. Таким образом, городок с его извилистыми улочками, носящими громкие имена – улица Морейры Сезара! улица Капитана Саломана! – только усугублял неуютность тех мест; то была пустыня, зажатая стенами и лабиринтом грязных улиц, заполненных отходами и отвратительными пожитками разместившихся на них батальонов, более удручающая, чем открытая пустыня, очищенная солнцем и продуваемая ветрами.
Прибывшие путники отказывались от неудобного соседства с занимавшими заброшенные дома летучими мышами, размещались на единственной площади города, прямоугольной и широкой, спорили за место в тени большого тамаринда у ярмарочных палаток. На следующий день каждый сам по себе отправлялся к Кеймадасу, вновь пускаясь в дорогу. Еще шестнадцать изнурительных лиг, еще шесть или восемь дней горьких тягот под палящим, обжигающим зноем, с обязательными остановками у колодцев, через Киринкинка – две печальные постройки в окружении молчащих цереусов, возведенные на большом гранитном горбе; через маленькое местечко Кансансан – дюжина пыльных домов; через радостно глядящую Серра-Бранку, напоминающую поселок погонщиков, где оурикури, с листьями как вымпелы, дарят тень; через Жакуриси; через все озера с мутными зеленоватыми водами…
Грабежи
И эти места, тогда еще заселенные, опустели. Оголтелые банды врывались в них, сея разрушение, как будто остатки каравана хромых варваров. Больные и раненые, сбиваясь в устрашающие группы и издавая вопли, ругательства и ужасные слова неудержимого страха и злобы, подходили к лачугам, взывая к безусловной гостеприимности местных жителей. Сначала слышались истерические просьбы, которые раздражали сильнее угроз. Потом нападали не стесняясь. Мирный вид бедного жилища, где спокойно живут люди, будоражил их разум, возмущал их противоречием с их собственной бурной жизнью. И они опустошали его – импульсивно, в неумолимой мании разрушения, – вышибая прикладами двери, пока жившая в доме семья в ужасе убегала в заросли.
Поджоги
Затем – нужно же какое-то, пусть и по-глупому драматическое развлечение, чтобы отвлечься хоть на миг от агонии! – брали горящие лучины и подносили их к крышам из сухой травы. Моментально вспыхивало пламя. Резкое дыхание северо-восточного ветра разбрасывало искорки по сухой каатинге. Вскоре – подгоняемые быстрым ветром, окруженные клубами дыма, которые облизывали языки пламени, скатываясь в лощины и поднимаясь по склонам, добираясь до самой верхушки холмов, как будто один за другим зажигаемые кратеры, – уже трещали негасимые пожары, распространяясь на многие лиги вокруг.
Беглецы, теперь находившиеся в безопасности, проводили последние этапы тяжелейшего исхода, отдаваясь набегам, расширяя пространство военных разрушений на своем отчаянном пути к побережью, – одновременно и несчастные, и негодяи, вызывающие и жалость, и ненависть, – жертвы грубого насилия и брутальные насильники. Прибывали в Кеймадас маленькими изможденными группами, некоторые полумертвые. Набивались в поезда и по железной дороге ехали в Баию.
Первые точные известия
Их встретило живое любопытство.
Наконец приедут первые жертвы кампании, за которой следит вся страна. Толпа, едва помещавшаяся на последней станции железной дороги, Калса́да, и уходившая по ближайшим улицам к самому форту Жекита́йя, ежедневно созерцала шествие несчастных и неудачливых героев. Она и представить себе не могла, что это может принять столь драматичный вид.
Ее сотрясали незнакомые доселе эмоции.
Раненые прибывали в жалком состоянии. По городским улицам катилась бесконечная неприятная волна тряпья и остовов тел; ее нес по долинам сертана отвратительный обратный ток кампании.
Это был жестокий парад. Офицеры и солдаты, уравненные страданием, шли неразличимые, укрытые одной и той же неопределимой униформой: лохмотья мундиров на плечах; лохмотья изорванных плащей едва ли прикрывают истощенный торс, придавая общей картине черты невыразимых лишений. Хромая, с трудом передвигаясь, опираясь на костыли, припадая на ногу, обессиленные, они несли на себе –
