землям армии, отрезая себя перед лицом врага в ярких полицейских операциях, в которых не проглядывало ни малейших признаков стратегии.
Заслуга маршала Биттенкура состоит хотя бы в этом: он превратил огромный конфликт в регулярную кампанию. Кампанию, которая до того пестрила примерами бесполезной храбрости, но на которую не влияли героизм и даже самое редкое самоотречение. Это наиболее отчетливо выразилось в не дававшей никакого эффекта сомнительной осаде, прерываемой бесполезной стрельбой, участники которой благородно и глупо рисковали жизнью. Так продолжалось бы неопределенное время, пока страшное поселение не поглотило бы по одному тех, кто посмел на него напасть. В таком случае простая замена павших – а их было по восемь-десять в день – другими солдатами представляла бы собой жестокий замкнутый круг. Кроме того, многочисленность нападающих усугубляла положение. Они могли окружить всё поселение, перекрыть все выходы, но через считаные дни они бы обнаружили себя в другой осаде, неуловимой и неумолимой, – осаде раскаленной пустыни и каатинги, что подвергло бы их растущим и неизбежным тяготам голода.
Маршал Биттенкур предусмотрел это.
Чересчур прозаичные помощники
Гениальный стратег, увлеченный возвышенной и технической стороной вопроса, чертил бы великолепные тактические ходы – и не смог бы реализовать их. Блистательный воин задумывал бы новые стремительные атаки, которые должны смести мятежников, – и устал бы, набегавшись по каатингам до бессилия. Маршала Биттенкура ничто из этого не интересовало – и, невозмутимый на фоне всеобщего беспокойства, он организовывал конвои и покупал мулов…
Действительно, в этой жестокой и поистине драматической кампании был только один выход из положения, притом поразительно юмористический.
В отчаянной ситуации тысяча домашних ослов стоила десяти тысяч героев. Вся война с тянущимся за ней шлейфом кровавых сражений скатывалась, плачевно прозаическая, к непритязательному плану.
Он отвергал героизм, презирал военный гений, исключал бригадные наступления; ему были нужны погонщики и вьючные животные. Это была болезненная пощечина патриотическому лиризму, злорадная насмешка Истории, но другого выхода не было. Не слишком льстящее самолюбию участие этих помощников в нашей судьбе было необходимо. Самому оклеветанному животному предстояло триумфально наступить копытом на хребет кризиса и переломить его…
Кроме того, только они могли придать операциям скорость, которой требовали обстоятельства. Ведь война могла продолжаться еще не более двух месяцев. Ее удлинение на три месяца было бы – и здесь никак не обойти неоспоримый вывод – поражением, оставлением всего, что было достигнуто, вынужденной парализацией.
В ноябре в тех краях установится сезон паводков, который приведет к непоправимым последствиям.
По ранее сухим руслам ручьев помчатся бурные грязные воды, а Ваза-Баррис, внезапно наполнившись, превратится в громадный и протяженный поток, покатится полноводно, не даст себя свободно пересечь и воспрепятствует любому сообщению.
Потом, когда русла стремительно иссякнут – так как водяной вихрь, устремившись к Сан-Франсиску и к морю, исчезает так же быстро, как и возникает, – появятся более серьезные проблемы. В зное раскаленных дней каждая заводь, каждое эфемерное озерцо, каждая лужа в скалах, каждый колодец станет адской лабораторией по разведению лихорадки, ибо возбудители малярии в неисчислимых количествах рассеяны в воздухе и множатся до бесконечности везде, куда только попадают солнечные лучи; эти возбудители поразят организм солдат, которых усталость сделает крайне восприимчивыми к болезни[310].
Необходимо было положить конец промедлениям и подвешенному состоянию до наступления этого опасного сезона и приготовить всё для настоящей серьезной осады, заставляющей противника немедленно сдаться. А победив врага, которого можно одолеть, решительно отступить перед непобедимым и вечным врагом – опустошенной и бесплодной землей. Но для этого нужно было обеспечить армию, численность которой с учетом последних подкреплений составляет около 8000 человек…
У военного министра это получилось.
Таким образом, когда он двинулся в начале сентября к Кеймадасу, были готовы все составляющие скорейшей развязки: в Монти-Санту его ждали бригады вспомогательной дивизии, к Канудусу отправлялись, пусть пока нечасто, первые регулярные конвои.
В Канудусе
Эти подкрепления придут в Канудус как раз вовремя, чтобы реанимировать экспедицию: она уже успела пережить, оказавшись зажатой на краю поселения, сорок с лишним дней опасной и бесполезной ажитации. Мы описали ее в кратких дневниковых заметках, которые не будем продолжать, дабы избежать болезненного повтора одинаковых эпизодов без достойных внимания отклонений от общей канвы.
Те же самые внезапные, бурные, мгновенные перестрелки без предупреждения; те же обманчивые перемирия; та же апатия, перемежаемая подъемом в ружье по тревоге; то же странное, подавляющее спокойствие, внезапно нарушаемое выстрелами…
Ежедневные сражения – то смертоносные, прорежающие ряды и лишающие войско ценных офицеров, то шумные и длинные, более похожие на стычки средневековых наемников, осыпающих друг друга пулями, которые никого не ранят и даже царапины не оставляют. Наконец, неясное существование на треть пайка (когда он вообще есть), по быку на батальон и менее чем по килограмму муки на эскадрон; и, как в черные дни Фавелы, ежедневная отправка отрядов для поимки разбежавшегося скота.
Конвои с подкреплением были редки и ненадежны. Прибывали почти без припасов, часть груза теряли по дороге. Самой главной опасностью, превосходящей прочие, для экспедиции вновь стал голод.
Спрятавшись в лачугах, или укрывшись в палатках за холмами, или вжавшись в крутые откосы траншей, солдаты почти не боялись жагунсу. Опасность составляли только охотничьи набеги на тех, кто неосторожно оставил укрытие. Башни новой церкви величаво возвышались над расположением армии, как охотничьи укрытия в ветвях дерева. Ничто не ускользало от меткой пули тех, кто нес на них караул, не оставляя их даже в минуты самого страшного пушечного рева. Поэтому поход к Фавеле оставался рискованным предприятием, и оттого на краю реки была выставлена стража, чтобы не пускать туда неосмотрительных солдат. Тогда получили свое боевое крещение батальоны подкрепления: бригада Жирарда, в которой осталось 892 рядовых и 56 офицеров, – 15 августа; батальон паулистов с 424 рядовыми и 21 офицером – 23 августа; 37-й пехотный, пришедший до вспомогательной дивизии, с 205 рядовыми и 16 офицерами под командованием лейтенант-полковника Фирмину Лопеса Регу. Суровый противник позволял им спокойно спускаться к подножию горы, чтобы, как только они ступят по высохшему руслу реки, устроить им театрально-звучный прием, овацию выстрелов, прерываемую резким и ужасающе ироническим свистом.
Дело в том, что жагунсу не боялись новых противников. Они сохраняли ту же самую несокрушимую дерзость. И казалось, у них появилась дисциплина. По всему поселению была налажена коммуникация при помощи последовательности ружейных выстрелов. Нападения становились более упорядоченными и мощными. К ним тоже поступали подкрепления – через Варзея-да-Эму; нападающая армия не пыталась их перехватить, чтобы не отдавать занятых позиций или, что было более серьезным соображением, чтобы избежать опасных засад. Ведь в окрестностях ходили, незаметные на северных холмах и дальше, к Канабраве и Кокоробо, вдали от батальонов, быстрые летучие колонны жагунсу; и они безошибочно давали о себе знать. Нередко неопытный солдат, приподнявшись над поверхностью холма, падал, пронзенный пулей, прилетевшей не из Канудуса, а со стороны тех неосязаемых неуловимых сил, которые сами осаждали армию. Верховые и тягловые животные зачастую пускались врассыпную, испугавшись выстрелов на пастбищах по обоим берегам реки; а в один августовский день враг захватил 20 артиллерийских мулов, которых охранял закаленный в боях 5-й линейный батальон.
Эти инциденты свидетельствуют о редком оживлении среди мятежников.
Однако нападающие не давали им передышки. Три пушки Круппа, что начиная с 19 июля стояли на склоне холма, на котором чуть ниже располагался авангард 25-го батальона (тот, в свою очередь, находился над площадью), работали ночью и днем, зажигая едва гасимые пожары и полностью разрушив старую церковь – у нее уже совершенно обнажилась деревянная конструкция наполовину снесенной крыши; и никто не мог понять, каким образом по вечерам на ее колокольню неизменно взбирается неустрашимый звонарь, чтобы отбивать священные ноты «Аве Марии».
Церковный колокол
Как будто артиллерийского обстрела в упор было мало, 23 августа с вершины Фавелы спустили «Уитворта». В тот день был ранен при осмотре центральной батареи, стоявшей неподалеку от штаба первой колонны, генерал Барбоза. Поэтому прибытие чудовищной пушки создавало возможность немедленного ответа. Ответ был дан на рассвете следующего дня. И он был действительно сокрушительным.
