у последнего осадного укрепления в виде частокола, после которого стоит еще 5-й полицейский батальон штата Баия, растянутый по глубокому руслу реки Провидения. В двухстах метрах оттуда и чуть левее висячим бастионом выдается вперед и опоясывает Старую фазенду траншея Седьмого сентября.
Проходя таким образом вдоль траншей, новые экспедиционные войска ясно представили себе положение дел, и это ощущение заставило их оптимизм частично испариться. Данный участок, на котором велась осада, был слишком мал, если сравнить его с масштабами поселения. Это было удивительно. Солдаты, привыкшие к маленьким размерам городов в сертанах – словно вырезанным миниатюрам, – с изумлением смотрели на этот Вавилон из карабкающихся по холмам домов.
Канудус
На тот момент в Канудусе было – их все потом пересчитали – 5200 жилищ; а поскольку у них всех крыши были из красной глины, то даже там, где эти дома стояли по отдельности, их с трудом можно было отличить от земли; и взгляд, успевший привыкнуть к лачугам, что слились в одно у площади, давал ошибочное – преувеличенное – представление о размерах поселения. Вид был впечатляющий. Его еще более усугубляла таинственность этого места. Никак нельзя было поверить, что там, внизу, столько людей. Самое тщательное наблюдение во время недолговечных и шатких перемирий не позволяло различить ни тени человека; и не было слышно ни шепота. Канудус напоминал древний некрополь; или, если смотреть на одинаково разрушенные потолки и стены, – огромный брошенный прииск, изъеденный эрозией, зияющий оврагами и испещренный выработками.
Но пусть наблюдатель не поднимается слишком высоко над бруствером: затаившиеся жители немедленно дадут ему о себе знать пулями, что полетят снизу. Стоит одному выстрелу в любое время дня и ночи прогреметь с высоты холма – и оттуда будет получен неизбежный и немедленный ответ. Ибо пусть у жагунсу и отобрали инициативу в наступлении, отвечали они с тою же силой. Истощение не отнимало у них гордости, и они умело скрывали все симптомы ослабления. Однако все понимали, что ослабление было полным. Об этом свидетельствовали сами руины, в которых они прятались. Кроме того, там, внизу, стояло не только ополчение неисправимых смельчаков. Женщины и дети три месяца подряд делили с ними испытания и часто вплетали в звонкий грохот сражений трогательную нотку причитаний.
Несколькими днями ранее брошенный с Фавелы шрапнельный снаряд, пролетев над верхушкой новой церкви, разорвался внутри дома у молельного навеса. Сразу же оттуда донесся ужасный ответ, и артиллеристы полковника Олимпиу остановились: долгий и неразборчивый плач, болезненный ассонанс стенаний заставил командира отдать строгим и растроганным голосом приказ прекратить обстрел…
Итак, повстанцы, попавшие под двойную осаду – осаду тысяч солдат и тысяч женщин, осаду жалостливых стонов и криков ярости, слез и пуль, должны сдаться с минуты на минуту. Как же иначе? Уверенность в этом уже толкала солдат на бесстрашные поступки. Один сержант 5-го артиллерийского батальона однажды ночью два раза пересек всю площадь, вошел в разрушенный храм и бросил в него две связки динамита; ни одна не разорвалась. Через несколько дней один алферес 25-го пехотного батальона пошел по его стопам и поджег останки старой церкви; она сгорела целиком.
Таким образом, бойцы, только что оказавшиеся в неравном положении, вернулись к своему первоначальному желанию: оставить уже находящемуся при смерти врагу возможность показать свое бесстрашие и силу. Новым бригадам с их железными мускулами не терпелось помериться силами с агонизирующим восстанием. Тем же, кто провел здесь столько месяцев, было предостаточно уже имеющейся славы. Сытые по горло не дающими отдышаться победами, они теперь принимали ежедневные конвои с гарантированным снабжением и не желали тратить новые жизни ради ускорения сдачи города. Они впали в состояние раздражающей апатии.
В свободные от нападений часы, которых становилось теперь всё больше, лагерь своим спокойствием напоминал небольшой поселок c весьма просвещенным населением. Ничто не говорило о свирепой военной кампании. В штабе инженерной комиссии генерал Артур Оскар, неотразимый благодаря открытому и радостному темпераменту, вел долгие беседы. Обсуждали вопросы, совершенно не связанные с войной: истории славных добрых времен, искрометные байки; или же вели горячие общеполитические дискуссии. Тем временем усердные наблюдатели, демонстрируя завидную привязанность к науке, час за часом отмечали давление и температуру; ставили неизменный нуль напротив слов «облачность»; и с серьезным видом смотрели на гигрометр. В военной аптеке отправленные в вынужденный отпуск студенты шумно смеялись и декламировали стихи; а из-за дырявых стен всех зеленеющих лачужек (из-за яркой листвы жуазейру с увядающими цветами) неслись голоса и смех людей, у которых нет страха, которых ждут легкие и спокойные часы. Редко пролетающие по высокой навесной траектории пули попадали в гребень холмов и не наносили никакого вреда. Их никто уже не замечал. Ритмическая точность, с которой они вырывались из дул и мчались по воздуху, говорила о том, что они были выпущены меткими стрелками, запомнившими расположение осаждающих. Но они последних не впечатляли, хотя некоторые пули, летевшие по низкой настильной траектории, с резким щелчком ударяли по ткани палаток; не впечатляли осаждавших и сильные обстрелы, всё еще внезапно происходившие по ночам.
Эти ненормальные условия стали жизненной нормой. Бывали экстравагантные приключения. Солдаты, стоявшие на «черной линии», на переднем краю осады, иногда поздней ночью вели долгие беседы с жагунсу. Собеседник с нашей стороны приподнимался над краем траншеи и, повернувшись лицом к площади, подавал случайную реплику – например, называл первое пришедшее в голову имя; говорил он дружеским и ровным голосом, как будто звал старого товарища; и неизменно из лабиринта домов или ближе, из церковных развалин, ему отвечали мягким, убийственно ироническим тоном. Посреди ночного мрака завязывалась оригинальная беседа, в ходе которой обменивались сведениями обо всём на свете – от имени, данного при крещении, о том, где кто родился, до семьи и жизненных подробностей. Нередко этот удивительный разговор скатывался к скабрезностям, и по темноте прокатывался грохот хохота. Диалог продолжался до первого расхождения во мнениях. Тогда сыпались грубые и энергичные оскорбления. А затем жирная точка – пуля…
Солдаты 5-го полицейского, несмотря на иллюзорную защиту прикрывающих их земляных насыпей, всё время пели песни о родных местах на берегу Сан-Франсиску. Когда стрельба усиливалась, они вскакивали на огневые позиции; бились как демоны, ужасно, свирепо, делая из карабинов выстрел за выстрелом; и при этом ни на миг не прекращая звонко и мерно напевать старинные куплеты. Некоторые и умирали с песней на устах; а после боя они возвращались к своему расслабленному времяпрепровождению в сертанах под медлительно-затяжные тираны*, размахивая мачете, как будто это огромная фазенда, где отдыхают счастливые скотоводы.
Шарлатанская отвага
С положением освоились все. Ежедневное зрелище смерти дало им возможность не переживать за жизнь. Старые бойцы день-деньской передвигались по всему лагерю из одного конца в другой, не предпринимая ни малейших предосторожностей. Взойдя на открытые вершины, они почти не ускоряли шаг, чтобы уйти от снарядов, которые осыпали их, глухо ударяясь о поверхность. Они смеялись над вновь пришедшими, неопытными, которых била дрожь, когда они перебегали через обстреливаемые места, присев почти на корточки, являя собою страшный и комический вид; или которые не скрывали дрожи, когда рядом легко просвистит пуля со своим жутко-ласковым смертоносным «сью»; или которые не могли сдержать невольно вырвавшегося восклицания при самых обычных инцидентах – двое, трое, четверо умирающих, которых каждый день забирали с передовых позиций.
Некоторые демонстрировали шарлатанскую отвагу, мрачный снобизм. В полном обмундировании – сверкающие на солнце галуны, блестящие пуговицы мундира – они останавливались как вкопанные на обстреливаемой местности или вставали во весь рост на вершине холма в двух километрах от поселения, чтобы проверить точность стрельбы жагунсу на максимальном удалении. Война сделала их толстокожими. Они рассказывали новым товарищам о пережитых испытаниях, налегая на драматические подробности. О мрачных эпизодах Фавелы со страшной чередой боев и тягот. О долгих днях лишений, погубивших даже офицеров: один алферес, например, насмерть подавился мукой после трех дней голодания. Об отчаянных охотничьих походах на отбившихся от стада коз, о вылазках за плодами, что висят на мертвых кустах. Обо всех инцидентах. Обо всех мельчайших деталях. Рассказчик приходил к выводу, что дело за малым – несколько взмахов серпа на кровавом,
