всю линию фронта мебелью и руинами построек: привычная и обязательная процедура.
Нейтральной полосы не было. Жагунсу – неукротимые – оставались, как приклеенные, у противоположного уклона террасы, наблюдали, целились.
Декорации для трагедии
Эхо этого происходившего к северу сражения доносилось до встревоженного лагеря. Все домики у штаба инженерной комиссии наполнились любопытными, словно огромный зрительный зал в театре, где показывают драму. Бинокли уткнулись в щели стен. Хлопали в ладоши. Топали ногами. Кричали «браво». Картина – реальная, четкая, настоящая – представала взорам, словно удивительная художественная выдумка, реализуемая на этой неровной сцене под жуткими софитами пылающих пожаров. Дыхание северо-восточного ветра увлекало их за собой, стелило желтый дым, завивало его широкими воронками вихрей, в которых сверкали и растворялись языки пламени. Они затеняли картину, покрывая ее полностью и иногда совсем скрывая под собою, словно занавес, опускающийся в конце трагедии.
В такие мгновения поселение пропадало. Дома исчезали совсем. Перед зрителями расстилалась ровная, гладкая и буроватая пелена дыма. На ней проступала матовым багрянцем круглая пластина мерцающего солнца, как если бы то было затмение. Но вот вдруг занавес вспарывался сверху донизу, раздирался надвое, и за ним оказывался заметен клочок поселения, где толпы женщин и детей в смятении бежали к югу, едва различимые за сухой листвою молельного навеса. Артиллерия с Фавелы била прямо по ним. Оказавшись между двух огней, несчастные беглецы, с одной стороны обстреливаемые из ружей, а с другой – из пушек, наконец исчезали внутри храма, спрятавшись за обломками. Или же их вновь скрывали кучные клубы дыма, которые медленное и негасимое горение посылало гулять по крышам, по земле; эти клубы то вздымались вверх, словно неторопливые и молчаливые огромные волны, то сгущались на одном месте, то успокаивались по велению ветров; затем упирались в печальный фасад новой церкви, поднимаясь по изрешеченной поверхности стен; и рассеивались над пустынным руслом реки, чтобы унестись дальше, скользя по вершинам холмов…
Те, кто не мог принять участие в бою, поскольку находился далеко, не отводили любопытных взоров от этой туманной завесы. А когда она становилась непроницаемой, все ряды громадного амфитеатра взрывались возгласами разочарования нетерпеливого зрителя, который размахивает бесполезным биноклем, пытаясь разглядеть хоть что-то на внезапно занавешенной сцене.
Ибо действие затягивалось, и это было ненормальным – без перерывов в стрельбе, перемежавшейся паузами; велась оживленная и кучная стрельба под пронзительные вопли, доносящиеся из горящих зарослей. Иногда у встревоженного слушателя даже возникала мысль о том, что, быть может, жителям сертанов удалось прорвать кольцо блокады и совершить удачную вылазку через разломанные частоколы и укрепления из кольев на севере. Эхо выстрелов со всех сторон, отражаемых склонами холмов, в густом тумане усиливалось и вводило в заблуждение. Оно гремело совсем рядом, на правом фланге и в тылу, создавая иллюзию того, что врагу удалось уйти и теперь его полчища собираются нанести сокрушительный ответный удар. Послышались отрывистые приказы. Построились резервные соединения. Посыпались тревожные вопросы…
Но вот издалека донесся хор триумфальных возгласов. Все бегом вернулись к зрительным местам, устроенным у щелей оборонительных сооружений. Вновь схватились за бинокли. По ткани занавеса опять прошел широкий разрыв, она разошлась надвое, и сцена вновь открылась.
На ней царила сумятица. Слышались крики и аплодисменты. Жагунсу отступали.
Наконец, стала видна идущая до самой дороги на Камбайю полоса красных флажков.
Канудус был взят в кольцо.
Весть вскоре дошла до лагеря, откуда немедленно помчались гонцы к Монти-Санту, чтобы оттуда телеграф разнес ее по всей стране.
Теперь по всему периметру поселения шла непрерывная линия укреплений, между которыми не смог бы пройти никто: к востоку, за «черной линией», где стояла 3-я бригада, располагался центр лагеря; к северу находились только что взятые позиции, которые охраняли соответственно 31-й батальон, левое крыло 24-го, 38-й, правое крыло батальона паулистов и 32-й пехотный; дороги на Уауа и на Варзея-да-Эму были перекрыты; во всём северо-восточном секторе, по краям от артиллерийского редана у начала дороги на Камбайю, были размещены отряды; к югу – Фавела и высокое укрепление траншеи Седьмого сентября.
Кольцо настоящей, эффективной осады было наконец замкнуто, пусть и пунктирной линией.
Восстание погибло.
После того как командирам артиллерии был сегодня отдан приказ обстреливать башни новой церкви, выбранные врагом для более эффективного обстрела нас, отчего мы понесли много потерь убитыми и ранеными, а также для укрытия от нашего собственного огня, я с большим удовлетворением констатировал, что спустя шесть часов обе башни рухнули благодаря точным выстрелам, совершенным лейтенантами второго ранга Мануэлом Феликсом ди Менезесом, Фрутуозу Мендесом и алфересом Энрики Дуки-Эстрадой Маседу Соаресом, притом что первый числился больным. Поэтому я хвалю этих отважных офицеров, которые в очередной раз доказали свое мастерство в управлении пушками; кроме того, необходимо указать, что лейтенант второго ранга Мануэл Феликс присоединился к ним, несмотря на болезнь, воодушевленный эффектом, оказанным не только на него, но и на всю армию, которая с интересом наблюдала за работой артиллерии, и по этому случаю тыл и стоящие в лагере резервные силы устроили в отношении жагунсу энергичное и жестокое освистание, и что именно этот офицер начал артиллерийский обстрел и совершил последний выстрел по правой башне, а алферес Дуки-Эстрада совершил последний и решающий выстрел по левой…» – Примеч. авт.
Последние дни
Глава I
Конвульсии побежденных
Тогда произошло нечто совершенно экстраординарное и неожиданное.
Разбитый противник вдруг ожил с невероятной силой. Бойцы, которые с самого начала наблюдали за ним, не узнали его. До сих пор они видели его хитроумие, его коварные атаки из бесчисленных засад, его неукротимые ответы на самые мощные наступления, его несравненную неуловимость, с которой он уходил от самых непредсказуемых атак. Теперь они увидели его героем.
Сужающееся кольцо многотысячных штыков подтолкнуло его, укрепило – и снова передало ему инициативу в бою. Начиная с 23 сентября его атаки были как никогда настойчивыми, они били по всем точкам осады, он пришел в огромное, оглушительное движение и траншея за траншеей бился в осадное кольцо по всей его окружности.
Как будто волна при отливе закрутилась бешеным водоворотом. Отброшенная от передовых восточных укреплений, она откатывалась сверкающей дорожкой выстрелов в направлении Камбайю; наталкивалась на склоны, что спускаются оттуда утесами к реке; принимала сверху и спереди ответный удар и катилась уже на север, бешено несясь по дну Ваза-Барриса, чтобы разбиться о плотину частоколов; стремительно возвращалась на юг; бойцы видели, как она беспокойно перекатывается по всему поселению, чтобы зареветь, расплескиваясь звонкими брызгами выстрелов, у подножия первых гребней Фавелы; снова перескакивала к востоку, неровная, смятенная, ревущая, – и ударялась о левый фланг 5-го полицейского батальона, и отражалась; бросалась на преграду 26-го батальона и отражалась; уходила оттуда на середину площади, покрытая быстрой рябью, и через минуту накидывалась на «черную линию»; едва различимая в свете выстрелов, бежала вновь на север, чтобы ударить в те же самые точки, и быть отброшенной, и вновь напасть, несомая неудержимым ритмом циклона… Останавливалась. Яростный вихрь сменялся внезапным штилем. На оба лагеря опускалась полная тишина. Осаждающие распускали боевое построение.
Но передышка продолжалась лишь несколько минут.
В новой церкви грохотал выстрел, и на обрубки башен, балансируя на неустойчивых камнях, выходили фигуры, и сталкивались друг с другом, едва держась на обломках, и бежали, передвигаясь в подобии бешеного хоровода. Вскоре на них со всех сторон, изо всех орудий и ружей, начинали сыпаться гранаты, снаряды и пули. Не в силах противостоять, они спускались прямо по стене, словно гибкие обезьяны. Терялись в ближайших лачугах. И неожиданно возникали у какого-нибудь укрепления. Наносили удар – их отбрасывали назад; нападали на соседние траншеи – их отбрасывали назад; бросались на следующие укрепления; и так далее по кругу, и продолжался бушующий водоворот атак.
Те, кто еще вчера презирал врага, прятавшегося в глинобитных жилищах, пришли в изумление. К ним вернулся страх былых черных дней, только еще сильнее.
Безрассудства прекратились. Горны снова замолчали. Играть можно было только тревогу – а ее и так красноречиво играл
