противник.
Холмы обезлюдели. Прекратилась бравада напрашивающихся на выстрел смельчаков. Отважные вояки предпринимали все возможные меры предосторожности и обходили холмы, пригнувшись и преодолевая узкие места бегом. Сообщение снова чрезвычайно затруднилось. Конвои подвергались нападению, как только появлялись на юге, поднявшись по дороге на Калумби; кто-то получал ранение на самом последнем этапе, уже войдя в лагерь.
Положение внезапно стало невыносимым.
Никто не мог понять, откуда у жагунсу после стольких месяцев борьбы еще столько боеприпасов, которых они не жалели. Иногда грохочущая над палатками стрельба не уступала затяжным порывам сильнейшего ветра.
Снаряды всех видов, тонкий свист «манлихеров» и маузеровских винтовок, полнозвучный гул «комбленов», громкое чихание дробовиков, жесткое, как грохот револьверных пушек, неслись отовсюду и повсюду: над линией фронта; над палатками у штабов; над всеми холмами вплоть до защищенной впадины на вершине Фавелы, где отдыхали конвойные и раненые; над всеми тропинками; над длинным и извилистым руслом реки и над самыми незаметными лощинами; с грохотом ударялись о кожаный полог полевого госпиталя, отчего спящие больные вскакивали в ужасе; разбивали стекла близстоящей военной аптеки; поливали, необъяснимо сменив траекторию, хижины из ветвей и листьев, пролетая в считаных миллиметрах от гамаков, откуда спешно выбирались застигнутые врасплох уставшие бойцы; осыпали, словно камни, толстые стены штабов инженерной комиссии и первой колонны; щелкали, словно хлысты, по ткани палаток; и неслись между бараками, домиками, шатрами, палатками, визжа, рикошетя, отпрыгивая, рассеиваясь по склонам холмов, по сланцевым пластам, разбивая их на осколки, кроша их в пыль – в несравненной непрерывности и интенсивности обстрела…
Кампания судорожно приближалась к исходу, к решающему сражению, которое положит ей конец. Но этот чрезвычайный пароксизм наводил на победителей страх.
Пленные
24 сентября взяли первых пленников.
Возвращаясь с триумфом, солдаты, которые сначала захватили горстку встретившихся по пути, дрожащих от страха детей возрастом от четырех до восьми лет, тщательнее проверили завоеванные лачуги и нашли в них несколько женщин и несколько раненых бойцов.
Последних было немного, и все они были в плачевном состоянии: хромали, волочили ноги, были измождены.
Одного несли на себе двое солдат, он был в полуобморочном состоянии, голую грудь по диагонали пересекал глубокий шрам от сабли. Другой, обессиленный старик-курибока, который не мог выстрелить по солдатам из карабина, казался вытащенным из могилы хромым мертвецом. Несколько месяцев назад он был ранен осколками гранаты – на его животе были два отверстия с зарубцевавшимися красными краями, из них вылезали кишки. Он еле мог говорить, его горло издавало глухое хрипение. Допрашивать его не стали. Его оставили в тени на дне оврага, отдав агонии, которая длилась, быть может, уже три месяца.
Некоторые женщины сообщали значимую информацию: Вила-Нова накануне отправился в Варзея-да-Эму. В поселении давным-давно бушевал голод, почти вся провизия доставалась бойцам; а самым серьезным было то, что Консельейру уже давно не появлялся.
Когда же перекрыли все дороги, всех обитателей Канудуса начала всё сильнее мучить жажда.
Больше сведений не было. Сообщавшие их были настолько истощены, что оказывались не в силах отвечать на какие-либо вопросы. Лишь один пленник не был отмечен признаками пережитых всеми тягот. Сильный, среднего роста, коренастый – безупречный пример силача с ярмарок в сертанах, с железными костями и бугрящимися шишками мощных суставов, – он, несомненно, был первоклассным бойцом, быть может, одним из тех акробатов, что ловко висели на снесенных зубьях новой церкви. Когда-то он был белым, а его веснушчатое лицо полностью загорело. На поясе у него болтались, ударяя ниже колена, пустые ножны боевого ножа. Он был взят в разгар сражения. В дерзкой атаке ему удалось повалить трех или четырех солдат; уйти ему помешала пуля, попавшая по касательной в левый глаз. Его ввели в палатку командира первой колонны, как поверженного зверя. В палатке его отпустили. Внезапная передышка сняла всю боевую усталость. Он поднял голову, и присутствующие поразились необычайному взору его глаз – одного сверкающего, другого окровавленного. Он неразборчиво пробормотал несколько фраз. Затем он снял широкополую кожаную шляпу и, как ни в чем не бывало, приготовился сесть.
О неслыханная бандитская дерзость!
Его жестоко скрутили, и он выкатился в противоположную дверь, осыпаемый тумаками.
Снаружи его опутали грубо сплетенными веревками. Он не оказал сопротивления, пока его вели, подталкивая, на правый фланг лагеря, где несчастный затерялся среди товарищей, некогда окружавших его на таинственных просторах каатинги.
Обезглавливание
В первой же лощине можно было наблюдать гнусное зрелище. Солдаты требовали от жертвы сказать: «Да здравствует Республика»; требование удовлетворялось редко. Это был пролог одной и той же жестокой сцены. Жертву хватали за волосы, отводили голову назад, обнажая шею, и тогда обезглавливали. Нередко брезгливость убийцы отвращала его от этих мрачных приготовлений. Тогда процесс завершался быстрее – в дело шел нож.
Один удар в нижнюю часть живота. Быстрое вспарывание…
Некоторых из наших смельчаков привлекали эти отвратительные акты трусости, явно и неявно дозволенные военным командованием. Несмотря на трехсотлетнее отставание в развитии, жители сертанов не опередили их в таком варварстве.
Глава II
Показания автора
Безжалостно раскроем факты таких варварских жестокостей.
Дадим свои собственные показания.
Явление было повсеместным. Оно стало незначительной деталью происходившего.
Оно началось от раздражения после первых неудач, а стало хладнокровным, простым, продиктованным военным положением повседневным делом. Когда в плен попадал здоровый жагунсу, способный держать в руках оружие, нельзя было ни секунды терять на ненужные обсуждения. Отрезать голову; вспороть живот. Командиры выразительно махали рукой. Эта монотонность приводила в изумление.
Привыкший к делу солдат ее не замечал.
А дело было, как мы видели, весьма простым. Завязать на шее жертвы кожаную ленту, конскую сбрую или кнут; толкать ее перед собой; идти с ней между палаток, не ловя на себе удивленных взглядов и не боясь, что жертва убежит, поскольку при малейших признаках сопротивления или попытки побега достаточно потянуть поводок назад, чтобы петля опередила нож и человек был задушен, а не обезглавлен. Спуститься в первую глубокую лощину – чистая формальность; а спустившись, зарезать. То, что происходило дальше, зависело от настроения палачей. Всем было известно, что житель сертанов больше всего боится умереть от кованого железа; боится не самой смерти, а ее последствий, поскольку холодное оружие не даст душе спастись.
Солдаты пользовались этим наивным суеверием. Нередко жертве обещали милостивый выстрел – в обмен на информацию. Редкие пленники соглашались. Большинство хранило стоическое и нерушимое молчание – готовые вечно мучиться в геенне. От них требовали сказать: «Да здравствует Республика». Или вовсе заменяли эту мрачную насмешку откровенными и оскорбительными жестокими намеками, с хохотом разражаясь потоком грубых шуток. И обезглавливали их или пронзали ножами. И всё. Над местом безымянной, забытой трагедии, что произошла в бедном и печальном окружении ощерившихся кактусами и камнями склонов, разносился раскат дикого смеха, и мясники возвращались в лагерь. Никто не спрашивал их о произошедшем. Прискорбное явление скатилось к полнейшей пошлости. Сами взятые в плен жагунсу тоже знали, какая их ждет судьба. В Канудусе все знали об этом явлении – именно оно по большому счету привело к их отчаянному сопротивлению. Конечно, другому противнику, который не вел бы против них такую разрушительную и одиозную кампанию, они бы сдались. Но с теми, кто теперь стоял перед ними, они будут биться насмерть.
А когда их наконец вели на суд к военным командирам, они смирялись с печальной судьбой. Бойцы столь разного происхождения и темперамента, всевозможные метисы с разной историей и цветом кожи необъяснимо принимали один и тот же странный и спокойный вид.
Некоторые, стоявшие на нижней, последней ступени нашей расы, демонстрировали необычайную горделивость. Приведем несколько примеров.
В конце сентября к командиру первой колонны, генералу Жуану да Силве Барбозе, привели негра – одного из редких чистокровных негров в Канудусе. Он тяжело дышал, утомленный долгими перебежками и боем, во время которого его схватили. Худой и поджарый, он всем своим видом
