их товарищей сражалась, оттягивая большинство осаждающих вглубь поселения, горстка безоружных смельчаков с пустыми бурдюками устремлялась на берег реки. Шли осторожно. Подойдя к редким разрозненным колодцам в сухом русле реки, они наполняли кожаные сосуды и убегали, склонившись под тяжестью драгоценного груза.
Но это занятие, которое сначала было просто трудным, постепенно стало невыносимым.
Раскрыв единственную причину подобных атак, осаждающие с береговых позиций направили огонь на колодцы, которые были ясно видны: пятнышки влаги, поблескивающие в лунном свете или переливавшиеся во мраке звездным решетом…
Таким образом, стоило жителям сертанов подойти к их краю, как на землю вокруг них падал град пуль…
Они шли вперед и падали, иногда все по очереди.
Кто-то не успевал дойти до иссякшего источника, успевшего превратиться в отвратительную грязную лужу; другие замирали, прижавшись губами к нечистой и солоноватой влаге; некоторые уже взвалили на себя наполненные кожаные мешки-бого́ и начали обратный путь. На их место приходили другие, отчаянно бежали навстречу пулям, глядя смерти в глаза. Или, как бывало обычно, они ждали, пока стихнет энергичный и смертоносный ответ и солдаты отвлекутся. Но те, зная хитроумие врага, понимали, что вскоре он вернется. Они поджидали его, не переводя прицела, вслушиваясь в каждый шорох, буравя взглядом ночную мглу, как охотники в засаде. И действительно, через несколько минут в овраге возникали едва заметные тени и медленно спускались вниз, вжавшись в землю, скользя, словно огромные неслышные ящеры; а спустившись, они ползли по песчаному речному руслу…
Солдаты следили неотрывно. Позволяли им приблизиться, дойти до застойных колодцев – единственной приманки на этой чудовищной охоте.
И сверкали внезапные выстрелы! Смельчаки погибали на месте. В пятнадцати метрах слышались душераздирающие вопли гнева и боли; два-три тела дергались у края колодцев; кто-то в ужасе убегал; кто-то, раненый, хромал к берегу; кто-то, презрев расстрел, уже не скрываясь прыгал со склона оврага, чтобы – быстро, ужасно, дерзко – промчаться мимо умирающих товарищей, бросаясь на пожирающую их адскую преграду.
Иногда одному из них удавалось сбежать. Он одним прыжком преодолевал овраг и пропадал среди развалин, неся своим товарищам несколько литров воды, добытой ценой гекатомбы. То была подозрительная жидкость, загрязненная органическими отходами, а ее отвратительный вкус намекал на присутствие токсичных продуктов разложения мертвых тел, что давно устилали, непогребенные, весь берег Ваза-Барриса с той стороны.
Эти эпизоды были кульминацией героизма местных жителей. Они вызывали сочувствие даже у противников.
На стенах новой церкви
Нередко, когда на севере вся линия осады разрывала воздух кучной стрельбой, в которой нельзя было различить отдельных выстрелов, что напоминало гул внезапно прорванной плотины, а в дополнение с холмов грохотал артиллерийский обстрел, – бойцы центральной линии лагеря, рискуя подставить себя под шальные снаряды – эти брызги сражения, – становились невольными зрителями удивительной сцены.
У многих она в конце концов вызывала неудержимое и искреннее восхищение отважными мучениками. Они его не скрывали. Открывавшаяся им картина была к вящей славе побежденных. Всякий раз, когда ее наблюдали, изумление было всё сильнее.
Жуткая церковь сурово нависала над разрушенными домами; и не страшась осыпающего ее града пуль, появлялись в мерцающих вспышках обстрела скользящие по стенам и обломкам, поднимающиеся и спускающиеся по снесенным башням, цепляясь за расшатанные плиты и камни, словно поражаемые молнией титаны в сиянии лучей, – эти суровые и неукротимые соотечественники…
Глава IV
Прогулка по Канудусу
Тем не менее с каждым часом всё заметнее было их измождение.
В течение дня молчаливое поселение погружалось в застой, стиснутое затянувшейся блокадой. Порой ни одной атаки. 28 сентября население не ответило на два залпа из 21 ружейного выстрела, которыми утром и вечером преступно приветствовали прекрасную дату, подводившую итог одному из самых мужественных эпизодов нашей истории[318]. Это был конец.
В лагере уже готовились к возвращению; свободно звучали горны; передвигались по территории, ничего не боясь; ежедневные конвои и почта беспрепятственно добирались до места назначения; почта везла к далеким очагам надежды и приветы от триумфаторов; по окрестностям сновали отряды без каких-либо мер предосторожности; устраивались банкеты; а по вечерам, построившись у штаб-квартир разных соединений, играли полковые оркестры.
Почти по всему Канудусу можно было спокойно гулять.
28 сентября командующий экспедицией вместе с командиром второй колонны совершили в сопровождении своих штабов эту увлекательнейшую прогулку.
Сначала пошли по холмам направо от лагеря, а потом, повернув влево, спустились в извилистую трещину, стенки которой вздымались большими плитами горючего сланца, что придавало ей вид длинного крытого прохода. По ней дошли до первых домов и разбросанных по кучам обугленных брусьев, стоек и балок первых непогребенных вражеских трупов.
Показалось, что это вход в старинный некрополь, который внезапно поднимается из-под земли. Руины усугубляли беспорядок, в котором громоздились крохотные домики, построенные кое-как, расставленные вдоль заулков в метр шириною, перекрытые проломленными глиняными крышами. Ввиду этого маршрут прогулки следовал длинным петляющим ответвлениям. И всякий раз, проходя мимо еще стоявших, покосившихся и разрушенных домов, еще не поглощенных огнем, изумленный посетитель мог вообразить себе тяготы печальной жизни, которую вели их обитатели.
Красноречивее всего об этом говорила нагота трупов. Они лежали во всех позах, растянувшиеся, навзничь, обращая к небу лик; с обнаженной грудью, на которой висели излюбленные ладанки; тела, сведенные в последних судорогах агонии; иногда скрытые под завалами или лежащие ничком на импровизированных баррикадах, где защитники закончили последний свой бой.
На всех них, на их истощенных телах, на их разорванных одеждах, читались пережитые испытания. Некоторые медленно, без пламени, тлели – об этом говорили поднимавшиеся струйки дыма. Другие, уже сожженные, внезапно и четко проявлялись на фоне белой золы, покрывавшей пыльно-бурую землю, словно огромные топорные карикатуры углем.
Шли дальше. Идти через развалины ужасной навозной кучи становилось всё тяжелее. Занимая дома, солдаты выбрасывали за двери, забивая заулки кучами мусора, всевозможное не поддающееся разбору тряпье; деревянные ящики; примитивные скамьи и настилы из жердей; разорванные гамаки; колыбели из лиан и плетеные короба; корзины с отбитым дном; хлопковые рубахи неопределенного цвета; подобранные железные посудины; разбитые тарелки, и чашки, и бутылки; разнообразные молитвенники; куски сырой кожи; стоптанные сандалии; разбитые масляные светильники; отлетевшие дула дробовиков; осколки стрекал и погонял; тупые лезвия ножей…
Не было в этих кучах ни одного предмета, который бы не свидетельствовал о нищем и примитивном существовании. Изобиловали всевозможные четки – от простейших, из разноцветных стеклянных шариков, до более изысканных, сделанных из плодов оурикури; столь же бесчисленные ручные прялки и веретена – еще одна упрямо хранимая женщинами сертанов древняя традиция. Среди всего этого в огромном количестве валяющиеся на земле, истоптанные, изорванные – записи, открытки с изречениями святых, благословения, записанные в самодельных блокнотах, старые брошюрки с изложением христианских доктрин, истершиеся образа святых чудотворцев, запачкавшиеся образки, сломанные распятия; и фиги, и кресты, и грязные мешочки с реликвиями…
В некоторых местах – широкая тщательно расчищенная полоса, чтобы пожары не дошли до укреплений. Здесь идти было легче; углубляясь в поселение, подходили к ним ближе.
Иногда на пути встречался часовой и вполголоса советовал идти осторожнее: впереди, менее чем в трехсот метрах, с той стороны частокола, находился жагунсу…
Путники – все до одного генералы и полковники – приседали на корточки, с героическим комизмом бежали дальше, как будто обходили вражескую засаду. Переходили опасную полосу. Отдалялись на два-три переулка. Подходили к другой траншее, где их встречали неподвижные, напряженные, молчащие или переговаривающиеся шепотом солдаты. И вновь повторялся переход вприпрыжку, ноги в руки, до новой траншеи, где вновь такие же бойцы, осторожные, молчаливые, с карабином в руках или на бруствере.
Через 500 метров повернули налево, оставив за собою Красные дома, и – о чудо! – улица, настоящая улица, носящая название Монти-Алегри, единственная улица, которую можно так назвать, прямая, три метра в ширину, идущая с севера на юг, к площади, через весь Канудус. На ней стояли лучшие жилища, встречались даже дома с черепицей и полом, в том числе дом
