Антониу Вила-Новы, где несколько дней назад нашли остатки амуниции и припасов колонны Морейры Сезара.
Улица шла под пологим уклоном; в ее конце, на площади, виднелся фрагмент стены разрушенной церкви. Но вскоре путь преграждало новое укрепление, где скопилось уже больше бойцов. Оно было последним на этом направлении. Вся часть поселения справа и впереди всё еще была занята врагом. Противники находились бок о бок друг с другом. Из-за глинобитных стен просачивался глухой и неопределенный гул окруженных обитателей Канудуса: отрывистые, осторожные голоса, приглушаемые соломой; шум переставляемой мебели; звуки шагов; едва слышные, как будто далекие стоны и причитания; а порою – о жестокий драматизм! – крики, и плач, и смех детей…
Оттуда повернули налево, вернувшись к отправной точке через занятые накануне дома, и идти становилось жутко. На всём этом новом участке осады (бои последней недели обеспечили ему максимальную глубину) не были уничтожены дома. Были снесены только внутренние стены иторцевая часть скатов, так что глиняные крыши сливались одна с другой или отстояли на незначительное расстояние, словно единая крыша огромного барака. Забор из стоек, балок и брусьев всевозможной формы, за которым стояли батальоны, шел дальше внутри этого крытого пространства, долго извиваясь и совсем исчезая во мраке в 300 метрах. С одной стороны его охраняли едва различимые солдаты. По темным углам в тылу были видны тела убитых в последние дни жагунсу: сжигать их посреди разбросанных там повсюду куч тряпья, щепок и кусков древесины было опасно.
Воздух был пропитан мерзким запахом пещерной сырости.
Чтобы пройти до конца этот своеобразный тоннель, в конце которого едва брезжил бледный отсвет дня, нужна была отвага. Ибо в двух шагах от него и параллельно ему шли невидимые укрепления врага – прямо за усеянными трещинами стенами. Так что за малейшую неосторожность, за быстрый взгляд поверх этих обугленных парапетов пришлось бы дорого заплатить. Ведь в дело шли одни и те же хитрости, питаемые одной и той же ненавистью. Во время этого мрачного финального этапа борьбы враги одинаково боялись друг друга. Обе стороны в равной степени избегали открытого противостояния. Они подначивали друг друга, демонстрируя одно и то же коварство и одно и то же обманчивое спокойствие. Долгое время неподвижно стоя друг напротив друга, укрытые одной и той же тенью, как будто доведенные истощением до одного и того же состояния полного бессилия – хитрые, изворотливые, они следили друг за другом из своих засад. И не было места более подходящего для того, чтобы обе стороны – и солдаты, и жагунсу – демонстрировали самый отвратительный вид героизма, чем эта навозная куча трупов и тряпок, брошенных в темную пещеру.
По ней шли, храня мрачную тишину. Видели неряшливых, грязных солдат без фуражек, без мундиров, в кожаных или соломенных шляпах, в старых башмаках – в униформе своего врага. И легко было поверить, что при условии некоторого присутствия духа через щель в перегородке может проскользнуть какой-нибудь житель сертанов, и раствориться среди них, и положить ружье на парапет, и остаться тут, освободившись наконец от мук осады, а они об этом и не узнают – тем более что здесь были намешаны разные батальоны. Такого перебежчика не выдаст и полное незнание обязанностей и требований военной жизни, поскольку те были давно забыты. Не было ни смотров, ни построений, ни побудки, ни отбоя, ни команд. Раздали патроны – и каждый прислоняется к обломкам стены, внимательно наблюдая за обстановкой.
Ежедневный паек, который теперь был сытным, каждый готовил, когда захочется. Тут и там, в тылу или в узких помещениях, на глиняной или каменной плитке свистели чайники с водой для кофе; кипели котелки; виднелись громадные четверти бычьих туш, насаженных на вертел; в темноте рдели угли жаровен, над которыми они готовились. Вокруг сидели на корточках с карабинами в руках бойцы, решившие воспользоваться кратким перерывом, чтобы пообедать или поужинать. Нередко они срывались толпой и мчались прочь, бросив кружки с жакубой* и куски горячего мяса, как только раздавался выстрел и принимались свистеть пули, проходясь по потолкам, разбивая стояки и балки, изрешечивая стены, переворачивая котлы, – тогда солдаты разлетались, как солома на ветру. Впереди, на бруствере, на атаку тут же отвечали те, кто там уже находился, стреляя наугад по стоявшей перед ними стене, откуда стреляли по ним. Другие солдаты справа и слева поступали так же. И вот уже возникал единый нервный порыв, расходясь от этой точки до самых краев вибрирующим сотрясением разрядов; и вдруг завязывался яростный, беспорядочный бой между противниками, не видящими друг друга…
Падало несколько убитых или раненых солдат. Еще два или три домика переходило в руки армии – все пожитки оттуда нападавшие выбрасывали наружу, так что общее укрепление по линии осады смотрело на врага острым волнорезом. Бойцы, ушедшие дальше всех, быстро возвращались на начальные позиции. И снова наступал покой, и снова воцарялась та же полнейшая тишина: немые и неподвижные солдаты, уткнувшиеся в край жуткого ограждения и выжидающие в засаде; или вернувшись к прерванному обеду, на котором порою были трагические гости – лежащие по углам убитые жильцы…
Наконец покинули этот жуткий участок блокады, почти полностью закрывавший северный сектор. Теперь шли под открытым небом, при свете дня, пересекая бедные земельные участки со сломанными заборами и вытоптанные посадки, где не было больше ни цветка, все засыпанные такими же неопределенными кучами мусора. И на них лежали тела жертв: торчащие целиком ноги, раскинутые обнаженные руки в пароксизме агонии; растопыренные и так и окоченевшие пятерни; сведенные судорогой руки с ладонями, уже тронутыми разложением, но сохраняющими жест угрозы или отчаянной мольбы.
Появлялись новые живые существа: тощие собачонки, изголодавшиеся борзые, исцарапанные, сочащиеся гноем, вынюхивающие хоть что-то в этих кучах мусора, словно голодные шакалы, и пожиравшие, быть может, собственных хозяев. Они быстро убегали перед людьми. Но некоторые сторожевые собаки, огромные и свирепые молоссы, отходили медленно, угрожающе рыча, угадывая в посетителях врага, злого, плохого захватчика.
Шли всё время вниз, к глубокой лощине, что бежала наперерез, к Ваза-Баррису, неся к нему в сезон дождей воду со склонов. Там, у вершины холма, где располагалась инженерная комиссия, кончалась часть поселения, завоеванная 18 июля. Если оттуда идти прямо, можно было дойти до лагеря, перейдя через долину, а потом поднявшись по склону, минуя по пути пушечную батарею в тылу штаб-квартиры первой колонны; или, если выбрать долгий обходной путь, повернуть направо и пройти вдоль долины – вдоль исходной, самой первой линии осады – и спуститься в южном направлении. Переход не представлял опасности. Дома – расставленные в беспорядке по краям и по склонам этой возникшей в результате эрозии лощины и следующие направлению ее резко выраженных изгибов – были разрушены, за исключением некоторых, где были устроены помещения для бригад, штаб-квартир и офицерских столовых. Один из этих домов был достоин особого внимания. То была мастерская кузнеца. Об этом говорили истершиеся молоты, сломанные клещи и разрушенная глиняная кузнечная печь. В такой бедной кузнице из сертанов имелась роскошная наковальня из лучшей эссенской стали: одна из пушек, отнятых у экспедиции Морейры Сезара.
Продолжив путь, вышли к «черной линии» – это название было оправдано прежними событиями, но непонятно для тех, кто теперь вышел к ней из полумрака северных траншей.
Вдоль нее по дну рва шли дальше, пока на полпути, справа, не показалось широкое открытое пространство – церковная площадь, опустевшая, голая, сметенная, из-за чего еще выше казался, еще величественнее, еще брутальнее, еще страшнее со своими готовыми упасть стенами, изрешеченными сверху донизу, со своим удивительным фасадом, который свелся к отдельным монолитам, со своими рухнувшими башнями, со своим двором, заваленным оштукатуренными блоками, и пустым, темным, таинственным нефом внутри – чудовищный храм жагунсу.
Еще несколько шагов – и вышли к старой церкви, которая совсем сгорела, оставив после себя лишь четыре наружных стены.
Теперь слева от путников находилось самое жалкое из кладбищ: сотни крестов – два связанных лианою прутика – на могилах без холмиков и насыпей.
Затем перешли Ваза-Баррис; нырнули в глубокую лощину реки Провидения, прошли мимо извилистых рядов 5-го полицейского батальона, численность которого сократилась до трети, – и вышли на крутой
