бросались жагунсу.
Занята была лишь новая церковь: в ее разрушенном нефе солдаты 4-го батальона, взобравшись на кучи валявшихся камней и кусков штукатурки, смешались с ротами 3-й бригады. Однако это достижение оказалось бесполезным. Совсем рядом свирепо, непрерывно, оглушительно грохотали дробовики наполнивших храм повстанцев.
И площадь, на которую должен был выйти подгоняемый штыками изгнанный враг, оставалась пустой.
Нужно было срочно скорректировать исходный план атаки и выпустить на поле боя новых бойцов. Главнокомандующий отдал приказ с вершины укрепления Седьмого сентября, и горны запели сигнал к наступлению для 5-го полицейского. Жагунсу бросались на жагунсу.
Батальон из жителей сертанов ринулся в бой. То не было военное, мерное наступление, хоть и ведущееся в ускоренном темпе с четким ритмом. То больше напоминало быстрый, извивающийся и переливающийся поток обнаженных штыков наперевес, молниеносно, в считаные секунды, прочертивший по дну реки сверкающую полосу до самих церковных стен…
Точно так же всегда наступали и жагунсу – стремительно, оглушительно, избегая прямых линий, в неописуемом петлянии. То был не удар, то был прыжок хищника на жертву. В считаные мгновения упругая стальная лента обвила священную крепость врага. Сверкнуло двести сияющих штыков: 5-й батальон исчез среди развалин…
Но положение не поменялось. Этот клочок поселения, для зачистки которого двух бригад казалось слишком много, поглотил их обе; поглотил присланное подкрепление; в дальнейшем поглотил целые батальоны: 34, 40, 30 и 31-й пехотный. Количество нападающих удвоилось. Невидимая битва становилась всё громче; ширились пожары; загорелся весь молельный навес. Но внизу, под плотной завесой задымленного воздуха, белела совершенно пустая площадь.
Потери
В бою, который продолжался три часа, участвовали 2000 человек, а результата не было никакого. Росли новые потери. Кроме большого количества рядовых и младших офицеров, еще утром были убиты командиры: 29-го батальона майор Кейро́с и 5-й бригады лейтенант-полковник Тупи Феррейра Калдас.
Тупи Калдас
Его смерть вдохновила на порыв редкой доблести. Солдаты 30-го батальона боготворили его. Он являл собою редкий пример исполнения военного призвания. Он был беспокойным, нервным и импульсивным; его характер как нельзя лучше подходил к головокружительным атакам и грубым нравам казармы. За время этой кампании он не раз рисковал жизнью. 18 июля он командовал авангардом; после того дня он пережил самые смертоносные перестрелки. До сих пор пули щадили его – царапали, изрешетили шляпу, наделали вмятин в бляхе ремня. Последняя его убила. Она попала ему в руку, когда он приподнялся, чтобы посмотреть в бинокль на атаку, а затем пробила грудь навылет. Он упал на землю; смерть была мгновенной. 30-й батальон постановил отомстить за командира. По его рядам прокатилось содрогание ужаса и гнева; а затем солдаты одним прыжком выскочили из-за частокола, за которым они укрывались. Батальон набросился на лачужные укрепления, из которых был сделан выстрел, и быстрым шагом устремился по извилистой улочке. Не было сделано ни одного выстрела. Солдаты, обстреливаемые почти в упор, падали с рычаньем на землю, а через них перепрыгивали их товарищи, плечом или прикладом вышибали двери, врывались в темные каморки и там вступали в рукопашный бой.
Однако это наступление – одно из самых бесстрашных за всё время кампании – свелось, как и все прочие, к первому порыву. Несгибаемое упорство жагунсу сдержало его. Значительно поредевший 30-й батальон в беспорядке вернулся на исходную позицию.
Повсюду происходили одни и те же атаки и одни и те же отступления. Последние корчи побежденных ломали железную мускулатуру бригад.
Однако незадолго до девяти часов утра они были воодушевлены удивительной иллюзией победы. Во время наступления одного из батальонов подкрепления кадет 7-го батальона начертил на известке разрушенных стен церкви национальный флаг[320]. Запели десятки горнов, из груди тысячи солдат вырвалось звучное «Да здравствует Республика». Жители сертанов, не ожидавшие такого поворота, замерли и прекратили стрельбу. И впервые площадь наполнилась бойцами. С окрестных склонов на нее выскочили многочисленные зрители. Спустились трое генералов. Проходя мимо «черной линии», они заметили двух пленных жагунсу в сопровождении четырех рядовых. Впереди и по бокам – размахивая шляпами, мечами и винтовками, бегали вихрем по площади, сталкивались, налетали друг на друга, обнимались – бойцы всех подразделений, издавая безумные крики и устраивая оглушительные овации.
Наконец-то кончилась жесточайшая битва…
Генералы с трудом пробивались в направлении молельного навеса через шумную толпу, а как только дошли до лежавшей перед ним огромной груды известняка, с удивлением заметили над головою пули, с гудением прорезавшие воздух…
Бой продолжался. Площадь вмиг опустела.
Всех с нее как будто смели.
Динамит
И, быстро вернувшись в траншеи, бегом бросившись в укрытия, спрятавшись за любыми преградами, осторожно прижавшись к защищающим от выстрелов крутым берегам реки, дрожа от страха, глотая горькое разочарование, удивительным образом опозорившись на пороге неминуемой победы, оказавшись объектом язвительной насмешки в тот момент, когда проигравшие уже находились в агонии, – победители, те победители, самые оригинальные из всех победителей, которых помнит История, поняли, что при таком ходе событий последний редут неминуемо поглотит их всех, одного за другим. Мало было 6000 манлихеров, и 6000 сабель, и 12 000 мощных рук, и 12 000 тяжелых ботинок; и 6000 револьверов; и 20 пушек, и тысяч гранат, и тысяч шрапнельных снарядов; и обезглавливаний, и пожаров, и голода, и жажды; и десяти месяцев боев, и ста дней непрерывного артиллерийского обстрела; и сравнивания руин с землей; и безобразной картины разрушенных храмов; и, наконец, клочков порванных образов, поваленных алтарей, разбитых вдребезги статуй святых – а на всё это невозмутимо взирают спокойные и ясные небеса – падения пылкого идеала, полного истребления утешающей и сильной веры…
Требовались другие меры. Пусть теперь противник испытает на себе действие самых могущественных сил, почерпнутых у природы и предназначенных для разрушения и опустошения. Такие средства у нападавших были; их заранее предусмотрели. Этот страшный эпилог драмы был заранее спланирован. Один лейтенант, адъютант командующего экспедицией, велел принести из лагеря десятки шашек динамита. Это было оправданно; это было абсолютно необходимо. Жители сертанов переворачивали с ног на голову всю психологию войны: от неудач они становились сильнее, от голода становились крепче, от поражения становились упрямее.
Кроме того, резец притронулся к сердцевине древа целой нации.
Атака велась на неколебимые устои нашей расы. Динамит пришелся кстати. Это посвящение было необходимо.
Стрельба прекратилась; все батальоны охватила торжественная тишина нетерпеливого ожидания… Вскоре по всему кольцу осады пробежала дрожь, прокатилась по всей широкой окружности; вибрация ее дошла до лагеря; пронеслась внезапным порывом по батареям на холмах; и заполонила всю округу вибрацией идущих друг другу наперерез сейсмических волн. Упали сколотые зубья церквей; потеряли равновесие и упали стены; полетели крыши; огромное облако пыли сгустилось и повисло в воздухе; и сотни неудержимых возгласов изумления сопровождали грохот сильнейших взрывов. Казалось, всё было кончено. Последний участок Канудуса взлетел на воздух.
Солдаты, укрывшиеся в заулках в отдалении от зоны поражения брусьями и крышами, осколки которых со свистом носились повсюду, ждали, пока осядет эта туча пламени и пыли, чтобы перейти к последнему акту.
Но исполнить его им не пришлось. Напротив, пришлось внезапно отступать. Под градом выстрелов, неизвестно как возможных в этой груде тлеющих обломков, нападающие попрятались по углам, скрылись под стенами домов, а в большинстве своем попрыгали в траншеи.
Спереди доносился неописуемый гул криков, стенаний, плача и проклятий, в которых были одновременно изумление, боль, отчаяние и гнев ревущей и рыдающей толпы, которую подвергали мукам. Среди пожарищ конвульсивно метались тени: женщины убегали из горящих жилищ, держа в руках или таща за руку детей, устремляясь вглубь слитого воедино поселения; контуженные люди бежали наугад, не разбирая дороги; другие катались по земле, пытаясь погасить объявшее их пламя; обожженные, скорчившиеся тела под грудами дымящихся головешек… А по центру этой страшной картины, уже не скрываясь, скакали по углям и вытягивались во весь рост на еще стоявших крышах последние защитники Канудуса. Слышны были их грубые отрывистые
