восклицания, их неясные профили нечетко проступали за завесой дыма; и повсюду, тут и там, в двух шагах от линии огня неожиданно возникали жуткие, испачканные золой физиономии, высовывались по пояс голые, обожженные, израненные воины и бесстрашно и безумно бросались на эти позиции…
Ответный удар продолжается
Они собирались убить противника в его же укреплениях. Тот был обескуражен. Он увидел бессилие бомбардировки, бесконечных атак и даже крайней меры – динамита. Присутствия духа почти не осталось. Командование утратило способность влиять на боевые действия. Горны пронзали воздух противоречивыми, нестройными командами, которые никто не понимал. Их нельзя было слушаться, поскольку тактические условия менялись каждую минуту, на каждом шагу. В одной и той же роте взводы то наступали, то отступали, то останавливались на месте; дробились на каждом углу; смешивались с отрядами других соединений; наталкивались на дома, или обходили их, или расходились, встречаясь с другими взводами, чтобы, сделав несколько шагов, повторить те же наступления, и те же отступления, и то же рассредоточение. Таким образом, в конце концов они начинали беспорядочно метаться, сбившись в группы, где перемешивались рядовые из самых разных батальонов.
Потери
Воспользовавшись этим замешательством, жагунсу принялись безжалостно и безнаказанно обстреливать их. Очень скоро солдаты, не нашедшие себе укрытия под холмами, спрятались под крыши еще не тронутых домов или растянулись по закоулкам завоеванной части поселения, избегая опасной зоны. Однако она росла. Бойцы падали за пределами траншей; падали, находясь вдалеке от пылающей орбиты боя; и, как в черные дни первой недели осады, малейшая неосторожность, малейшее удаление от хлипкого укрытия были актом беспримерной отваги.
Капитан Агиар-и-Силва, писарь штаба командования второй колонны, на секундочку вышел из-за угла дома, где прятался, чтобы подбодрить проходивший мимо взвод. Он живо снял шляпу и воскликнул: «Да здравствует Республика!» Но договорить он не успел. Пуля попала ему в грудь и повалила на землю.
Командира 25-го батальона, майора Энрики Северину, ждала такая же судьба. Он был человек прекрасной и смелой души. В разгар боя он увидел ребенка, пытающегося спастись от пламени. Ринувшись в огонь, он взял его в руки, прижал к груди – этот прекрасный нежный жест был единственным примером героизма в тот свирепый день – и спас.
Но тем самым он подставил себя под пулю. Майор получил смертельное ранение и через несколько часов умер.
Таких примеров множество. Для обоих противников бой превратился в невыносимую пытку.
В полевом госпитале
Число наших потерь стремительно росло. Зрители, которые столпились у смотровых отверстий в укреплениях на самом дальнем из всех холмов, занимаемых лагерем, могли оценить его, взирая на мрачное шествие самых разных носилок и гамаков, что поднималось к ним. Процессия выходила из ущелья внизу; медленно поднималась, обходя разбросанные по дороге дома; взбиралась на вершину и оттуда спускалась к полевому госпиталю, куда к часу пополудни уже прибыло около 300 раненых.
Но этот кожаный шатер, что спрятался в щели между холмами, не мог принять их всех. Раненые занимали всё его пространство; их толпа выплескивалась наружу, к подножию окрестных холмов; они лежали под солнцем, на камнях; и волочились, спеша занять место в тени, в сторону аптеки и палатки докторов, где бегали, натыкаясь друг на друга, санитары и врачи, слишком малочисленные, чтобы помочь всем. В глубине барака, приподнявшись на локтях или лежа ничком, прежние больные и раненые в беспокойстве смотрели на новых товарищей по несчастью. В стороне на голой земле лежали под безжалостным солнцем окоченевшие тела офицеров: лейтенант-полковника Тупи, майора Кейроса, алфересов Рапо́зу, Невилля, Карва́лью и других.
Тяжело дышащие, потные солдаты входили и выходили, сгорбившись под тяжестью носилок. Разгрузив их, они быстро возвращались к своим скорбным трудам, которые, казалось, будут длиться до конца дня. Ведь к тому часу положение не улучшилось. Оно оставалось неопределенным. Противник продолжал свой свирепый ответный удар. По всем линиям фронта звучали, зовя в атаку, настойчивые горны, внося в общее смятение ноту жестокой монотонности; и шли в быструю, решительную атаку один за другим – взводы, батальоны, бригады, волны металла и пламени сверкали, катились, взрывались и детонировали, натыкаясь на непреодолимые преграды.
То и дело взрывались динамитные шашки (в тот день их было брошено девяносто) – без какого-либо успеха. К ним прибавились другие средства: жестяные емкости с керосином, разбрасываемые по всему периметру поблизости от домов, чтобы усилить пожары.
Однако и это варварское средство тоже не принесло результата.
Наконец в два часа пополудни наступление полностью остановилось; все атаки прекратились; и осаждавших, которые теперь только обороняли исходные позиции, грызло разочарование от поражения. Еще долгое время из долины к востоку от площади тянулась страдальческая процессия раненых, направлявшаяся к полевому госпиталю. На носилках, в гамаках или на руках товарищей поднимались они, изможденные, дрожащие, прижимающиеся к домам. А по ним, по холмам, по артиллерийским высотам, по всему лагерю весь остаток дня, вечером и всю ночь, по всем точкам, находившимся за периметром осады, свистя на всевозможные лады, из узкой зоны, где прятались жагунсу, – летели пули…
То был кровавый и бесплодный бой. В нем погибло 567 бойцов, а ощутимого результата он не принес.
Как всегда, интенсивность битвы постепенно поутихла, снизившись до редких перестрелок; и всю ночь утомленное и ослабевшее войско не спало в жестоком ожидании новых схваток, новых тщетных жертв и новых безуспешных усилий.
Тем временем положение жителей сертанов ухудшилось. С потерей новой церкви они потеряли последние колодцы. Их с трех сторон – с севера, с востока и с запада – окружали огромные тлеющие пепелища, приковывая их к последнему редуту.
Но на рассвете 2 октября усталые триумфаторы проснулись от дерзкой и решительной атаки.
Заметки из дневника
В тот день…
Приведем, не меняя ни строчки, последние заметки из полевого дневника, писавшиеся по мере развития событий[321].
…В час дня поступили в большом количестве новые пленники – явный признак ослабления в рядах мятежников. Их ждали. Вскоре после полудня над последними лачугами появился белый флаг, и с нашей стороны все атаки были немедленно прекращены. Враг наконец сдается. Горны умолкли. Густая тишина воцарилась над линиями фронта и над лагерем.
Флаг – нервно трясущаяся тряпка – исчез; и вскоре из-за непроходимого завала вышли два жителя сертанов и предстали перед командиром одного из батальонов. Затем их привели к командующему экспедицией, в штаб инженерной комиссии.
Антониу Блаженный
Одним из них был Антониу Блаженный, неразлучный спутник и помощник Консельейру. Светлый высокий мулат, слишком бледный и тощий, с худым торсом и прямой осанкой. Он не прятал лица с величием человека, признающего непреодолимость высшей силы. Жидкая короткая бородка обрамляла маленькое оживленное лицо с умными и чистыми глазами. На нем была рубаха из грубой синей ткани; подражая предводителю клики, он опирался при ходьбе на посох. С ним был его товарищ; сопровождали их несколько рядовых и целая свита зевак.
Представ перед генералом, он спокойно снял синюю льняную шапочку с белыми полосками и такого же цвета оторочкой и скромно застыл, ожидая, чтобы первым заговорил триумфатор.
Ни одно слово из их разговора не было пропущено.
– Кто вы?
– Да будет известно доктору генералу[322], что я называюсь Антониу Беату и прибыл сюда на своих ногах, чтобы сдаться, поскольку народ более не в силах решать за себя и не может более терпеть.
И он неторопливо мял шапочку в руках, спокойно посматривая на присутствующих.
– Хорошо. А Консельейру?
– Наш добрый Консельейру на небесах…
Смерть Консельейру
И он пояснил, что у Консельейру осложнилась старая рана, полученная от осколка гранаты, когда он шел между церквями, и 22 сентября он умер от дизентерии – «бегачки», по страшно-комическому выражению, которое немедленно вызвало волну несдерживаемых смешков в этот скорбный и ответственный момент.
Беату не обратил на них внимания. Или притворился, что не замечает их. Он стоял неподвижно, с непроницаемым и спокойным лицом, вперив в генерала одновременно скромный и твердый взгляд. Беседа продолжилась:
– Ваши люди не готовы сдаться?
– Я долго бился, чтобы кое-кого из них уговорить, но они не пошли, потому что не все этого хотят. Они народ упрямый. Но сил
