их больше нет. Все на землю валятся от нужды. Всех жажда мучит…
– А ты можешь их привести?
– Привесть не приведу[323]. Они уж в меня стрелять собрались…
– Видел, сколько у нас здоровых людей с хорошим оружием?
– Я аж спугался!
Ответ был искренний или точно рассчитанный. Лицо алтарника исказила резкая и быстрая гримаса испуга.
– Хорошо. Твои люди не могут ни сопротивляться, ни бежать. Возвращайся и скажи им, чтобы сдавались. Их не убьют. Я гарантирую им жизнь. Их передадут правительству Республики. И скажи им, что правительство Республики ко всем бразильцам относится с добротой. Пусть они сдадутся. Но без условий. Я не соглашусь ни на малейшее условие…
Блаженный, однако, упрямо отказывался выполнять эту миссию. Он боялся своих собственных товарищей и представлял всевозможные доводы.
Но вот вмешался второй пленник, до тех пор хранивший молчание.
Впервые солдаты увидели сытого жагунсу, несхожего обликом с типичным жителем сертанов. Его звали Бернабе́ Жозе ди Карва́лью, он был второстепенным главарем.
У него был фламандский профиль, доставшийся, быть может – это отнюдь не преувеличение, – по наследству от голландцев, которые столь долгие годы поддерживали на тех северных территориях сношения с местными индейцами[324].
Его большие голубые глаза горели мужественным блеском; светлые волосы густо покрывали приплюснутую и энергичную голову.
Он немедленно заявил, что принадлежит к высшему обществу. Он не просто какой-то деревенщина. Он женат на племяннице капитана Педру Селести из Бон-Конселью…
А затем резко и дерзко принялся убеждать упорно стоявшего на своем Блаженного:
– Пойдем! Слушай! Ну идем же… Я с ними поболтаю… Всё будет как надо. Пойдем!
И они пошли.
Пленники
Однако эта беседа привела к совершенно неожиданному результату. Беату вернулся через час, ведя за собой с 300 женщин и детей и полдюжины слабых стариков. Казалось, что жагунсу мастерски провернули свою последнюю хитрость. Действительно, они освободились от этой бесполезной толпы, которую нужно было кормить и поить из остававшихся скудных ресурсов, – и теперь могли с бо́льшей свободой маневра затянуть бой.
Блаженный, быть может, нанес решительный и хитроумный удар. Дипломат по призванию, он одновременно спас от пожара и пуль множество несчастных и освободил своих товарищей от такой обузы.
Анализ событий указывает на то, что это, скорее всего, была военная хитрость.
Не исключает этого и возвращение хитроумного аскета. Оно говорило в его пользу, а рассчитано всё было изобретательно и умно – специально, чтобы доказать, что он действовал чистосердечно и без тайного умысла. Но им вполне могли управлять и другие намерения: принести последнюю жертву ради общей веры, вернувшись в лагерь осаждавших, отдать себя на заклание, сделаться мучеником – к чему он, быть может, стремился с пылом болезненного мистицизма человека, которому явилось откровение. Иначе нельзя трактовать произошедшее, что подтверждает поведение второго парламентера, который не вернулся, оставшись с бойцами – несомненно, сообщая им о расположении осаждающих сил.
Явление пленников впечатляло. Торжественное шествие возглавлял Блаженный, выпрямив исхудавший торс, опустив очи долу, шагая мерным и неспешным шагом, давным-давно отработанным в ходе других медленных процессий. Длинный жезл, словно огромная дирижерская палочка, касался земли в такт по-настоящему скорбному шествию. Процессия шла гуськом, как огромная очередь, обнимая волнистой кривой уклон холма; она двигалась в направлении лагеря, минуя штаб первой колонны и через сто метров образуя отвратительное скопление одетых в лохмотья неприятных тел.
На них взирали грустные бойцы. Зрелище удивляло их и трогало. Поселок in extremis выставил перед ними в кратком перемирии безоружный, изувеченный, голодный и хромой легион, и эта атака была страшнее горящих траншей. Им стоило труда предположить, что вся эта дрожащая и слабая толпа еще выходит в таком количестве из лачуг, которые обстреливали три месяца подряд. Видя их потемневшие лица, исхудалые и грязные тела, лохмотья на которых не скрывали ран, синяков и язв, они вдруг забывали о столь желанной победе. Такой триумф им претил. Им было стыдно. Действительно, совсем не приятной была такая награда за тяжелые потери в сражениях, неудачи и тысячи жизней, как взятие в плен этих осколков рода человеческого – одновременно жалких и жутких, трагических и омерзительных, что проходили перед их глазами долгой чередой, нагромождением туловищ и лохмотьев…
Ни одного мужского лица, ни одной руки, способной держать оружие, ни одной тяжело вздымающейся груди укрощенного воителя; женщины, бесконечные женщины, едва живые старухи, постаревшие девушки, старухи и девушки, неразличимые в одинаковом уродстве, осунувшиеся и грязные, рахитичные дети, стоящие на тоненьких ногах, дети, взваленные на спину, дети, прижатые к увядшей груди, дети, ведомые за руку, – дети, бесконечные дети; старики – бесконечные старики; редкие мужчины, опухшие больные с отекшими, мертвыми, восковыми лицами, сгорбленные, хромые.
Были отдельные примеры. Один совершенно согбенный старец, которого поддерживали товарищи, нарушал спокойствие кортежа. Он сердился. Он пытался освободиться и пойти обратно. Его руки дрожали, пока он то и дело оборачивался посмотреть на поселение, в котором, несомненно, оставил своих крепких сыновей вести последний бой. И плакал. Никто, кроме него, не плакал. Остальные шли невозмутимо. Для суровых старцев эта жестокая развязка, настигшая их на склоне лет, была не более чем еще одним эпизодом тягот жизни в сертанах. Некоторые, минуя группы любопытных, уважительно снимали шляпу. Примечателен был один восьмидесятилетний старик, которого не согнули года. Он шагал медленно, останавливаясь время от времени. Несколько секунд он смотрел на церковь и шагал вновь, чтобы сделать несколько шагов и вновь остановиться, обернуться, смотря на стоящий в руинах храм, и отправиться дальше, пальцами считая зерна четок. Он молился. Он верил. Быть может, он всё еще ждал великого обещанного чуда…
Некоторых тяжелобольных несли на руках. После того как они упали, сделав несколько шагов, их вели, подхватив за руки и ноги, четверо рядовых. Они не стонали и не корчились; словно мертвецы, они не шевелились и не издавали ни звука, широко открыв смотрящие в пустоту глаза. По бокам бегали с плачем, с воплями в поисках родителей, которые шли в толпе или погибли внизу, худые подростки. Маленькие дети шли за солдатами, вцепившись в шевелюру, которую три месяца назад отпустили эти храбрецы, что еще полчаса назад рисковали в траншеях жизнью, а теперь превратились в неловких и стеснительных нянек, пытаясь разрешить сложнейшую проблему переноса ребенка с места на место. Одна ужасная мегера, изрыгающая проклятия тощая ведьма – пожалуй, самая мерзкая старуха сертанов, единственная, кто, не опуская головы, метал в зрителей грозные взгляды, словно искры, нервная и беспокойная, не по возрасту проворная, со спадающими на совершенно голые плечи белые, все в земле, волосы – выделялась среди несчастных паломников подпрыгивающим шагом, привлекая всеобщее внимание. В тонких руках она держала девочку – внучку, правнучку, быть может, праправнучку. И эта девочка внушала ужас. Левую сторону ее лица когда-то давно срезал осколок гранаты, и теперь кости челюстей ярко белели между краями зарубцевавшейся раны… Правая сторона лица улыбалась. Ужасной была эта неполная и крайне болезненная улыбка, украшавшая лицо с одной стороны, а на другой – пропадавшая в пустоте шрама.
Эта старуха несла в руках самое чудовищное создание кампании. Вскоре она со своей неровной дерганой походкой скрылась из виду, вслед за долгой шеренгой несчастных…
Процессия остановилась неподалеку от лагеря кавалерийского эскадрона, заполнив собой всё внутреннее пространство каре, в которое выстроились палатки. Тогда войско впервые увидело, что собою представляло население Канудуса; и, кроме тех различий, которые происходили от по-разному переносимых тягот и страданий, в глаза бросалось редкое сходство в самых характерных чертах лиц. Почти не было чистых белых или черных. Все напоминали одну семью, красноречиво говоря о полнейшем слиянии трех рас.
Преобладал типичный парду, смесь кафра, португальца и индейца тапуйя: загорелое лицо, гладкие и жесткие или же курчавые волосы, нескладное туловище; а при этом то и дело встречается точеный профиль – след присутствия в смешении элемента высшего порядка. И так по кругу – торжествующий,
