масштабах, несомненно по причине частоты ливневых дождей и их кислотности»[330].
А тем временем критик поучает: «Не дожди приводят к эрозии, из-за того что в них на несколько молекул азота или аммиака больше, а то, что верхний горизонтальный слой прочнее низших, более мягких, слоев…»
Интересная получается геология…
III. «Их мохнатые устьица…» (страница 48).
Спешу исправить эту очевидную ошибку в столь простых понятиях[331].
Следует читать: «Их мохнатые листья».
IV. «Морфология земной поверхности нарушает всеобщие законы климата» (страница 57).
Еще одно неверно понятое высказывание. Ему противится уважаемый ученый:
«Мне кажется, что если природа борется с пустынями, то лишь географический облик способен изменить внешние условия среды. А если нарушение влечет за собой изменение, то нарушать – значит не соответствовать имеющемуся. Так что здесь нет нарушения общих законов климата – в этом нет сомнений»[332].
Какое необъяснимое возражение, перечащее всем выводам современной метеорологии! Нужно знать, что, поскольку общие законы того или другого климата проистекают из астрономических соотношений, те же столь непослушно изгибающиеся кривые изотерм, которые – соблюдай они эти законы – должны были бы соответствовать параллелям, сами являются примером нарушения.
Не нужно даже приводить примеров того, как в устройстве климата любой страны постоянно превалируют частные или второстепенные факторы. От Сантоса, чей экваториальный климат является аномалией на широте, которая расположена выше тропика[333], до покрытой льдами Гренландии, что смотрит прямо на благословенные берега Норвегии[334], – превосходных примеров множество.
Недавно в прекрасной книге о психологии англичан[335] Бутми* подчеркивал, что на уровне 52-й параллели северной широты в Англии наблюдается та же температура, что на 32-й параллели той же широты в Соединенных Штатах.
Если вы проследите по карте нулевую изотерму[336], то от морозной Исландии по прихотливой кривой двинетесь на юг, к Англии, но не коснетесь ее; затем повернете на самый север Норвегии, снова свернете на юг, где нулевая изотерма в холодные месяцы подходит к Парижу и Вене – которые тем самым, несмотря на свое положение многими широтами ниже, соединяются одной линией с ледяною полярною землею.
А путешественник, двигающийся вдоль нашего побережья от Рио-де-Жанейро к Баии в направлении экватора, разве не идет тоже по почти неизменной линии, которая геометрическим образом отражает один и тот же климатический режим, что выражается в нескончаемом богатстве лесов, украшающих огромнейшую береговую линию?
Но, остановившись в любой точке и устремившись на запад по параллели – по линии, астрономически определяющей единообразие климата, – через несколько десятков лиг он обнаружит совершенно иные условия.
Разве эти примеры, которых мы могли бы привести великое множество, не являются явным нарушением всеобщих законов климата?
V. Тот же самый критик указывает на противоречие. Вот что он пишет:
«…на странице [69] мы видим категорическое высказывание: „У нас нет единой расы. Может быть, ее никогда не будет“. А на странице [474] оказывается, что в Канудусе велась атака на неколебимые устои[337] нашей расы».
Вполне естественно, что после такого сальто-мортале (474 – 69 = 405 страниц) обнаруживаются несовпадения. Но читатель, следящий за моими соображениями о генезисе бразильского народа, поняв, что у нас действительно нет единой расы, признает также, что среди различных смешений я обнаружил в типе населения сертанов вполне сформировавшуюся этническую субкатегорию (страница 100), в силу исторических условий (страница 103) освобожденную от требований заимствованной цивилизации («цивилизации напрокат»), которая не дала бы этой категории сформироваться окончательно.
Иными словами, в этом сложносоставном и не поддающемся точному высчитыванию явлении – бразильце – я нашел нечто стабильное, точку сопротивления, напоминающую центральную молекулу начатой кристаллизации[338]. И совершенно естественно, что, приняв в качестве отправной точки рассуждения пылкое и воодушевляющее предположение о том, что нас непременно ждет национальное единство, я увидел в этих крепких кабоклу ядро силы нашего будущего устройства, незыблемые устои («живую скалу») нашей расы.
Живая скала… Это выражение напомнило мне красноречивую параллель.
Действительно, мы, как гранит, сформировались из трех основных элементов. Ведь, взбираясь на гранитный холм, мы находим самые разнообразные элементы: вот разноцветная чистая глина из разложившегося полевого шпата; вот поблескивает под ногами раздробленная слюда; впереди хрустящий песок раздробленного кварца; еще дальше – неправильные формы «бараньих лбов»[339]; и повсюду смешение этих же самых элементов с добавлением других, новых, формирует пригодную для возделывания почву, состав которой крайне сложен. Однако если углубиться, сняв поверхностный слой, находится компактное и прочное каменное ядро. Рассыпанные поверху в самых различных сочетаниях элементы – поскольку открытая почва сохраняет даже занесенные ветром чужеродные частицы – внизу, в глубине, находятся в неподвижности и в одном постоянном соотношении, прочные и целостные.
Так, по мере углубления наблюдатель приближается к совершенно четко определенной основе местности. То же и в нашем случае: когда мы шли от прибрежных городов к деревушкам в сертанах.
Поначалу мы видели удивительное разнообразие свойств, всех оттенков цветов кожи и особенностей характера. Никак не определить бразильца в запутанной смеси белых, негров и мулатов всех кровей. Мы находимся на поверхности нашей gens, точнее, буквально следуя недавнему сравнению, мы топчем неопределенный гумус нашей расы. Но углубляясь в наши земли, мы видим первые устойчивые группы: кайпира на юге и табареу на севере – где уже редко встретишь чистого белого, негра или индейца. Там всеобщее смешение еще порождает многообразные сочетания признаков в неравных соотношениях. Но по мере продвижения это разнообразие сглаживается.
Мы замечаем теперь бо́льшую схожесть физических и нравственных характеров. Вот, наконец, и «живая скала» – житель сертанов.
VI. Но я не бегу и от другого возражения, ибо:
«если бы перед нами внезапно восстало с оружием в руках некое старое общество, мертвое общество, гальванически оживленное безумцем, если бы так было, – продолжает критик, – то совершенно непонятно, почему Канудусская война была нападением на „живую скалу нашей расы“».
Говоря о мертвом обществе, я имел в виду исключительное положение народа сертанов, совращенного ядром подстрекателей (страница 117). Само сравнение с идентичным состоянием в развитии других народов, приведенное на той же странице, подчеркивает исключительность ситуации в сертанах. Я ни в коем случае не предлагаю всеобъемлющее и постоянное предложение, а только переходное и особое, сводящееся к одному фрагменту пространства – Канудусу и к одному отрезку времени – 1897 году.
Здесь всё ясно. Можно найти прекрасную параллель этой загадочной изометрии[340], благодаря которой идентично составленные тела, в которых одни и те же атомы выстроились в одном и том же порядке, всё еще демонстрируют различнейшие свойства. В духе этой мысли – не сердитесь, чувствительные особы нашего научного сообщества, на еще один свирепый выпад дилетантства – я вижу в жагунсу тело, изометрически тождественное жителю сертанов; то же самое могут увидеть все. И я понимаю, что Антониу Консельейру возник как «слияние смутных и едва неразличимых дифференциальных характеров, почти незаметных, когда они рассеяны в толпе», – а не как простой патологический случай, поскольку его фигура маленького большого человека объясняется как раз этим редким впечатляющим и внушительным сочетанием всех заблуждений, всех верований и суеверий, которые отягощают наш темперамент.
VII. «Сама каатинга меняет свой облик. Пожалуй, теперь флора сертанов ‹…› точнее всего соответствует классическому представлению о катандуве» (страница 196).
Это место тоже вызвало внимание критики. Любители помогать, дрожа всеми тычинками и пестиками ботаники, которые попрало мое научное дилетантство (мой вечный позор!), восстали на ошибочное учение (sic!) этой книги.
Они уточняют: «Каатинга (дурной лес) – результат не действия почвы, но сухости воздуха, а катандува – это хлоротический лес (больной лес), возникающий ввиду пористости и сухости почвы»[341].
Великолепное возражение. Сначала восстает против наименования, заимствованного из языка тупи, а потом восстает уже против португальского языка.
Каатинга (дурной лес!)… Катандува (больной лес!)…
Хлоротические леса… Хлороз у растений – на простом, ненаучном языке это название «этиоляции», то есть болезненных изменений, вызванных отсутствием света[342], –
