с ним:
— Извините, мосье, я не хотел бы оказаться навязчивым, но разрешите спросить: вы не были в январе в Венеции?
Меркадье подтвердил это.
— Я вас тогда заметил… В январе очень мало народу в Венеции… да ещё в такую погоду… Только такие чудаки, как вы и я…
Ему всё-таки было лет тридцать, и у него уже обозначился второй подбородок. На левой руке он носил какой-то необыкновенный перстень с опалами, врезанными в золото…
— Не хотите ли выпить чего-нибудь? Если… Ужасно долго тянется время перед открытием, правда? Вы играете днём?.. Я тоже, каждый день…
И он засмеялся сдавленным смешком. Оба вошли в холл гостиницы.
— Извините, что я так прямо говорю… но даже как-то неудобно, встречаешь человека в Венеции, в Монте-Карло — и не знаешь, как его зовут.
— Меркадье… Пьер Меркадье.
— А моя фамилия Тревильен… Хью Уолтер Тревильен. Выпьем шампанского, хотите? Да, да, я знаю — пить с утра шампанское — нелепость… Гарсон! Бутылку шампанского — мумм. Только похолоднее. Да вы не церемоньтесь. Не думаю, чтобы я встречал вас в Венеции у Франкетти… Может быть, вы были на рауте у Робиланов?..
— Я никого не знаю в Венеции.
— Да? Как интересно! Так вы, значит, жили настоящим отшельником в дождливой пустыне? В сущности, многолюдное общество портит Венецию. Завидую вам!.. Вы настоящий чудак…
Шампанское оказалось недостаточно холодным. Пришлось подождать, пока его заморозят.
— Вы, кажется, уже знакомы и с мадам де Понтарлье? Я видел, как вы разговаривали с нею.
— Очень мало знаком… Встречались за картами.
— Нет, вы решительно загадочный человек, мне это нравится. Так же, как шампанское в три часа дня… Женевьева… мадам де Понтарлье — мой близкий друг… — Тут Хью Уолтер Тревильен так густо покраснел, что лицо у него стало кирпичного цвета, и поправился: — О, я совсем не хочу этим сказать… Вы, французы, сейчас же делаете выводы… Мы с ней знакомы, с тех пор как… с тех пор… Нет, она рассердится, если я скажу, сколько лет мы с ней знакомы… А я очень её уважаю…
Пьер ни на минуту не заподозрил, что у его собеседника предосудительные отношения с госпожой де Понтарлье, особой довольно зрелого возраста, хотя и прекрасно сохранившейся. Тревильен недовольно пробормотал что-то, отодвигая поданные фужеры.
— Лучше бы вы стаканы подали, — сказал он лакею, державшему бутылку, обёрнутую салфеткой, и повернулся к Пьеру: — Терпеть не могу, когда шампанское подают, словно что-то необыкновенное. Мне больше нравится пить его из стаканов… Ну ещё в бокалах, туда-сюда, сойдёт. Это очень вульгарно, но чокнемся, — хотите? Как извозчики!
Пьер улыбнулся. Они чокнулись. Шампанское и в самом деле было тепловатое, а всё нетерпение, спешка…
— Мосье… Меркадье — правильно?.. Знаете, я часто задаюсь вопросом, когда бываю в казино… Как случилось, что вот эта женщина или вон тот мужчина начали играть? Ведь они, несомненно, славные французские буржуа, у них есть семья, висячая лампа, буфет в стиле Генриха II… Такие почтенные, усатые господа… с таким симпатичным лиловым знаком отличия в петлице… и ногти острижены коротко, коротко… Женщины… Ну это ещё можно понять… У женщин такая нервная натура… и потом, знаете ли, это их женское устройство… Я не шокирую вас?.. А вы не задаётесь иной раз таким вопросом?
— Ну, конечно… Даже увлекался этой игрой: старался представить себе их жизнь, их окружение… Есть среди них такие, что прибегают на пять минут и сейчас же возвращаются к себе домой, в столовую или в кабинет, к лампе под зелёным абажуром… А других карты совсем поработили, эти уж безнадёжные… покатились по наклонной плоскости…
— О-о! Я знал, я знал, что вы это понимаете! Может быть, вы немножко… писатель? Романист?
Пьер хотел было запротестовать, но вспомнил о Джоне Ло и опять улыбнулся: не совсем романист… это несколько неточно, но…
— Да, я немножко писатель, как вы говорите.
У англичанина сразу сделался такой довольный вид, как будто это обстоятельство решительно всё меняло и было ему чрезвычайно приятно.
— Дело в том… ну вы же сами понимаете, в игре есть сама игра и есть деньги… Некоторые играют только ради денег. Но деньги всё путают, положительно всё… Деньги — это нечто скотское. Я-то вполне могу это сказать… потому что для меня деньги роли не играют… Я вовсе не хочу хвастать, но ведь всем известно, что Тревильены… ведь я Тревильен из тех Тревильенов… Словом, тот самый Тревильен — единственный наследник… и понимаете… всем известно, что я ужасно богат, до нелепости богат… ну, и вполне можно понять, почему я играю… Во всяком случае, людям кажется, что они понимают…
Пьер Меркадье не имел ни малейшего представления, кто такие Тревильены. Но он не хотел этого показывать. Наверно, состоятельные люди, вот и всё.
— Но ведь даже когда играешь не ради денег, всё-таки играешь из-за денег. Не правда ли, деньги — большая сила!.. что-то непостижимое и ужасное, могущественное… Я всегда думал: вот я родился в клетке с тиграми… и людям, у которых нет денег, я из-за своего непостижимого для них бесцеремонного обращения с тиграми, кажусь, конечно, противным, отвратительным… Не знаю, поймёте ли вы… Нет, несомненно поймёте, вы же писатель, романист!
— Уверяю вас…
— Don’t be silly! 20 Я никому не скажу, что вы пишете романы. А всё-таки, у нас, игроков, у всех есть нечто общее. Но почему-то игроки французы меня занимают больше… Англичан я лучше знаю… Может быть, французы интереснее тем, что у вас больше, чем у нас, людей из middle-class 21, которых… как это у вас говорится?.. которых укусил тарантул… Мне нравится это выражение…
Англичанин говорил по-французски ужасающе правильно, можно сказать, бесцветным языком, у которого не было ни английского акцента, ни французских интонаций. Пьеру Меркадье вдруг захотелось съязвить и, прервав собеседника, он сказал с деланным, дерзким смирением:
— Я, разумеется, бесконечно лучше, чем вы, представляю себе, что творится с маленькими людьми… из самого что ни есть среднего класса… А вот игроки из высших кругов мне менее знакомы…
— О-о! В самом деле?.. Но что же это я заболтался? Вероятно, партии уже давно составились… Поспешим, а не то мы запоздаем, мосье Меркадье!
Когда они подошли к казино, перед подъездом остановилась упряжка белых мулов Видаль-бея, и он вышел из коляски.
— А вы знаете, что про него рассказывают? — шептал англичанин. — Говорят, он у себя на вилле, в Ментоне, замуровал свою жену, и ей просовывают пищу через маленькое отверстие — вот не больше этого…
Судя по сложенным в колечко пухлым пальцам отверстие и в самом деле было маленькое.
