Сертаны. Война в Канудусе - Эуклидес Да Кунья

К югу же от тропиков наблюдается совсем другое.

Там геологическая ткань земли, источник ее любопытной морфогении, остается неизменной, и в глубину материка простираются обширные территории с одинаковыми благоприятными условиями, с одинаковой флорой, с тем же улучшенным долготою климатом, с тем же жизнерадостным обликом природы.

Широкая стена гранитных гор, грудью бросаясь к морю, в глубине страны плавно превращается в широкие и ровные равнины, внезапным склоном резко обрывая плоскогорья.

На склонах этих, где более не властвует чрезмерно горный климат, пейзаж богат и радостен. Земля позволяет ту manageability of nature[42], о которой говорит Бокль*, а умеренно-теплый климат сравним в своей благодатности с великолепным климатическим режимом Южной Европы. Юго-восточный ветер более не царит здесь. Во всей широчайшей области от высот Ми́наса и Рио до самой Параны, захватывая Сан-Паулу, доминирует вальяжно спускающийся с высоких холмов северо-западный ветер.

И вот эти-то едва намеченные нами обширные области уже показывают основополагающее различие между югом и севером, совершенно непохожими друг на друга метеорологическим режимом, свойствами земли и переходом от сертана к побережью.

Пристальное рассмотрение позволит нам обнаружить более мелкие детали.

Возьмем самые выразительные случаи, чтобы не вдаваться в чрезмерные разъяснения.

На предыдущих страницах мы видели, что юго-восточный ветер, главный распорядитель климата на восточном побережье, в южных штатах передает вахту северо-западному, а на крайнем севере Бразилии – северо-восточному. Последний теряется на долгих плоскогорьях, уступая юго-западному ветру, который своими мощными порывами задувает весь Мату-Гроссу, порождая необычайные температурные колебания, усугубляя нестабильность континентального климата и подвергая центр страны насилию иного рода, нежели мы описали выше.

И правда, природа Мату-Гроссу уравновешивает крайности Бокля. Она удивительна, она уникальна. Нет ей равных. Вся могучая дикость, всё вообразимое плодородие в совокупности с крайне жестокой стихией, которую великий мыслитель, поспешив, распространил на всю Бразилию, здесь искренни, неприкрыты. Наблюдая ее – даже через суховато-сдержанные записки не склонных к ярким описаниям натуралистов, – замечаешь, что этот аномальный климатический режим представляет собою самую характерную черту нашего разнообразия в мезологии.

В противоречивости ей нет равных. Сначала она представляется идеалом благодати, землей, созданной для счастливой жизни: плодородная природа восседает в триумфальном апофеозе спокойных солнечных дней; почва укрыта невероятной растительностью, орошаема реками, идущими со всех четырех сторон света. Но парадоксальным образом в этом сытом спокойствии пробивается росток катаклизмов, которые в ненарушимом ритме всегда возникают летом, выслав вперед себя верных вестников, чтобы с непреклонностью высшего закона обрушиться на землю.

Описать их не получится. Но давайте их хотя бы обрисуем.

Сначала несколько дней подряд дует порывами теплый и влажный северо-восточный ветер; затем воздух на некоторое время застывает. Тогда «природа как будто замирает в страшном экстазе; даже верхушки деревьев не качаются; лес своей неподвижностью внушает страх и кажется застывшим. Птицы прячутся в гнездах и перестают летать»[43].

Но посмотрим в небо: ни облачка! Чистейший небосвод освещен затемненным, затменным Солнцем. Тем временем давление стремительно и неуклонно падает, неся удушье. Время от времени на горизонте с южной стороны темнеет небольшое кучевое облако с темно-бронзовой каемкой. Оттуда начинает дуть нежный ветерок, быстро набирая скорость до шквальных порывов. Температура понижается с каждой минутой; вскоре по земле принимаются плясать вихри. Успевшее совершенно потемнеть небо сотрясает гром и рассекают молнии; проливной ливень падает на бескрайние земли, стирая неуверенную линию водораздела, погребая под собою истоки всех рек и превращая их русла в одно огромное затопленное пространство…

Это нападение без предупреждения. Катаклизм врывается сюда, заброшенный мощной пращой циклона. Ветер срывает соломенные крыши и гнет стены; скрипят от напряжения вековые пальмы-каранда́; холмы становятся островами, долины – озерами…

А час спустя солнце уже триумфально светит в чистейшем небе! Беспокойные пернатые разводят свои трели среди падающих с листьев капель; легкий ветерок дарит покой – а человек, покинув временное убежище, созерцает разрушение на фоне всеобщего расцвета жизни. Лежат стволы и ветви, срезанные молнией, растерзанные ветрами; стоят рассыпающиеся хижины, склонившись за сбитыми соломенными крышами; бурлят последние волны полноводных потоков; трава на полях истоптана, как будто по ней пробежалось стадо буйволов; и над всем этим ни следа только что бушевавшей бури…

Пройдет несколько дней, и ветра снова подуют к востоку, и температура снова будет расти, а давление постепенно подниматься, и дышать станет всё невыносимее; и вот, наконец, порывистый юго-восточный ветер пронзит неподвижный воздух, и восстанет разрушительная рычащая гроза, сея вокруг себя мрак. Так повторяется один и тот же цикл – замкнутый круг катастрофы.

А если переместиться еще севернее, то мы встретим необыкновенно яркий и контрастный климат Пара. Бразильцам, живущим в других широтах, он непонятен, и даже ясные наблюдения Бейтса* не делают его понятнее. Теплый рассвет, когда 23 градуса по Цельсию ласкают тело, приходит нежданным вслед за ночным ливнем; день является в ослепительном апофеозе, открывая взору внезапные изменения в природе: деревья, накануне не имевшие на себе ни листика, вдруг оказываются усеяны кокетливыми цветами, сухие кусты стали цветущей рощей. За двадцать четыре часа происходит полное преображение: безмолвные леса, ветви, едва покрытые сухими или увядшими листьями, пустой, молчаливый воздух, только что раскрывшиеся, но уже одинокие цветки теряют мертвые лепестки, которые падают на землю, придавленную безумным спазмом духоты – 35 градусов в тени. «На следующее утро в безоблачном небе появляется солнце, и таким образом повторяется цикл: весна, лето и осень, всё вместе в один тропический день»[44].

Из-за такого постоянства незамеченными проходят времена года. Вместо того чтобы образовывать собою год, они с необычайной скоростью мелькают в течение дня, час за часом, не позволяя температуре в течение целого года колебаться более чем на один или полтора градуса. Так жизнь обретает нерушимое равновесие.

А тем временем в другой стороне, на западе, в верховьях Амазонки, уже иные условия составляют новый климат. И нельзя отрицать, что даже сынам соседних областей весьма непросто к нему привыкнуть.

Там, посреди жаркого лета, когда последние вздохи восточного ветра умирают в остановившемся воздухе, термометр становится бесполезным: его место занимает гигрометр. Всё живое вынуждено приспосабливаться то к паводкам, то к обмелению больших рек. Смена этого состояния наступает почти мгновенно. Не в силах удержать себя в русле, Амазонка выплескивается наружу, в считаные дни поднимая уровень воды до 17 метров, затапливает огромные территории, заливая овраги, образуя сложную сеть рукавов реки (игарапе́), что создает настоящее внутреннее море с запутанной системой навигации и сильных течений, меж которыми тут и там возникают зеленеющие островки затопленного леса – игапо́.

В паводок жизнь останавливается. Опутанный сетью естественных каналов, человек с удивительным стоицизмом ждет окончания этого неумолимого климатического явления, завершения парадоксальной жаркой зимы. Когда вода спадает, наступает лето. И жители этих мест с новой силой принимаются за свои повседневные дела – в том единственном ритме, который сочетается с природой, которую то и дело бросает из крайности в крайность, из-за чего любые усилия оказываются бесполезными.

Такой погодный режим приводит к паразитизму. Человек пьет молоко жизни из щедрых сосцов сифоний*…

Но в этом необыкновенном и одновременно типичном для данного региона климате имеются свои аномалии, еще более его усугубляющие. Как будто мало ритмического – наподобие сокращения сердечной мышцы – в колебаниях крупнейшей артерии Земли, чередованиях половодья и мелководья. Есть и другие свойства, которые сделают бесполезной любую попытку чужака по-настоящему здесь закрепиться.

Очень часто бывает так, что в апреле–мае, в разгар половодья, когда спокойно длится ясный день, горячая атмосфера Амазонки содрогается от ледяных порывов с юга[45].

Как будто с самого полюса подуло…

Тогда температура внезапно и резко опускается. На несколько дней воцаряется невыносимый холод.

Нахальные торговцы, которых пригнала сюда жажда наживы, и даже лесные индейцы стягиваются, стуча зубами и дрожа, к хижинам-тежупа́, окружая себя кострами. Прекращается вся работа: настал новый вынужденный перерыв. Одинокие затопленные островки пустеют, замерзают насмерть