Сертаны. Война в Канудусе - Эуклидес Да Кунья

Земля манит человека, зовет его на свою благодатную грудь, чарует его своими красотами, уносит его потоками рек.

Отсюда и красноречивый пример рисунка русла реки Тьете́, основной движущей силы здешнего земледелия. Чтобы попасть в глубину страны по Сан-Франсиску, Параибе, Амазонке и всем другим рекам, текущим на восток, нужно упорно сопротивляться течению и миновать шумящие водопады. А Тьете несла покорителей сертана без единого взмаха веслом к Риу-Гранди, откуда уже рукой подать до Параны и Паранаибы. Она была точкой входа в Минас, Гояс, Санта-Катарину, Риу-Гранди-ду-Сул, Мату-Гроссу; да что там – во всю Бразилию. На этом пути наименьшего сопротивления, четче всего показывающего маршруты колонизации, бандейрантам не преграждали, как на севере, путь бесплодные земли – непроходимая полоса сухих пустырей.

Итак, легко доказать, что это отличие физического порядка поясняет аномалии и контрасты между событиями на двух полюсах страны, особенно в непростые времена колониального кризиса XVII века.

Пока осевшие в Пернамбуку голландцы действовали по всему восточному побережью от Баии до Мараньяна, а наши три основополагающие расы в едином порыве вели великие сражения против этого общего врага, жители Юга, совершенно далекие от такого оживления и не желающие подчиняться декретам метрополии, выказывали полное равнодушие к делу этих борцов за самостоятельность. Они чуть ли не представляли собой столь же опасного врага, что и батавы. Странный народец метисов-бунтарей, стремящийся в другом направлении, влекомый другими чаяниями, в своем требовании самости топчущий буллы и королевские распоряжения[54], пошел в открытый бой против португальского двора, особенный гнев направив на иезуитов[55]. Те, забыв о голландцах, устремились вслед за Руем Монтойей* и Диасом Таньо* в Мадрид и Рим, не преминув пожаловаться на этого самого злейшего врага.

Неспроста: пока войска ван Шкоппе готовили Пернамбуку к приходу администрации Нассау[56], в Сан-Паулу разворачивалась мрачная драма Гуаи́ры*. И когда восстановление независимости Португалии после периода подчинения Испании оживило дух сопротивления захватчику, вновь собрав утомленных воителей, жители юга только усугубили это расхождение путей, воспользовавшись общим замешательством для установления мимолетной автономии Амадора Буэну*.

Не найти в нашей истории большего контраста. В нем заключается наше настоящее национальное свойство. Его практически не видно в пышных дворах баиянских губернаторов[57], где властвовали иезуиты со своей привилегией на завоевание душ – казуистический эвфемизм, за которым скрывалась монополия на индейскую рабочую силу[58].

С расцветом XVII века контраст усиливается.

Южане распространяются по всей стране, доходят до самого экватора. До последней четверти XVIII века заселение Бразилии следовало маршруту, проложенному бандейрантами. Друг за другом неустанно тянулись – неотвратимые, как природный закон, ведь они наглядно демонстрировали собой высвобождение энергии в условиях разности потенциалов, – длинные вооруженные караваны, человеческие волны, что нахлынули со всех сторон, вторгаясь на свои собственные земли, терзая ее, открывая заново, иссушая тяжелые недра.

Вдали от побережья, где давали о себе знать упадок метрополии и все недостатки неуклонно клонящейся к закату португальской нации, покорители сертанов, пробивавшие путь через негостеприимные земли Пернамбуку и Амазонас, казались какой-то другой, бесстрашной и неунывающей расой.

Когда Баии, Пернамбуку или Параибе угрожали набеги варваров, когда в лесах стали появляться кило́мбу* – последние оплоты восставших африканцев, приходил южанин и побеждал все эти опасности. Вспомним великую эпопею Палмареса: гекатомба – излюбленный метод южан.

Дело в том, что среда, в которой жили северяне, не снабдила их столь же мощной энергией. Если бы так было, то экспедиции бандейрантов отправлялись бы и с востока, и с севера, не оставив от коренного населения и следа. Но колонист-северянин, выдвигаясь на запад или на юг в коротких «энтрадах», слишком быстро встречался с силою природы, которая заставляла его бежать к побережью, где не было ни бесстрашия покорителей, жаждущих дружелюбных земель, ни дерзости, которая в середине XVI века помогла Себастьяну Торинью* пройти по Риу-Доси, Бастьяну Алваресу* – по Сан-Франсиску, а Габриэлу Суаресу* – через север Баии дойти до истоков Парагуасу. На этом фоне энергия Белшиора Диаса на серебряных копях кажется бледным отраженьем подвигов Аньянгуэры* или Паскуала ди Араужу*.

Зажатые между прибрежными зарослями и сертаном, между морем и пустыней, гнетомые климатом, они растеряли всю свою смелость и утратили бунтарский дух, который написал всю историю Юга.

Этот контраст, конечно, обусловлен не только основными этническими причинами.

Рассмотрев таким образом влияние мезологии на нашу историю, перейдем к ее роли в формировании нашего этнического состава.

Роль среды на раннем этапе формирования рас

Вернемся к исходной точке.

Пускай среда не является основополагающим фактором формирования расы, в нашем конкретном случае она слишком сильно варьировалась в разных частях страны, влияя на пропорции смешения трех основных элементов. Она подготовила почву для подрас, различающихся между собою способностью к адаптации. Помимо того (это неоспоримый факт), внешние условия оказывают серьезное влияние на сформировавшиеся общества, которые пускаются в вековые миграции, располагая ресурсами высшей культуры. Если это верно в отношении полностью изученных рас, обитающих в других климатах, под сенью цивилизации, что пронизывает, подобно плазме крови, все ткани этих великих коллективных организмов, – то почему наше положение должно сильно разниться? В данном случае, очевидно, наложение характеров совпадает с глубинным изменением тенденций развития, а длительность соответствующей этому процессу трансформации порождает в смешивающихся расах вре́менную слабость, отчего воздействие природной среды усиливается. Среда как будто бы крепче впечатывается в тело, переживающее процесс трансформации, и определяет его характерные черты. Не будет чрезмерной смелостью провести параллель с химическими реакциями преобразования материи, утверждая, что в этих сложных уже биологических реакциях участвуют более энергичные реагенты.

К теплу и свету, которые выделяются и в тех и в других, прибавляются особенности ландшафта, разновидности климата и действие несравненной и таинственной каталитической силы, которая проявляется в природе в разных формах.

В наших условиях, как мы видели, разница в их интенсивности далека от заявленного единообразия. В историческом же контексте описываемые различия в проявлениях столь же разнообразно распределились среди наших этнических слоев, что и породило неравномерное смешение элементов.

Не существует никакого бразильского антропологического типа.

Образование особого типа населения на севере Бразилии

Тем не менее давайте попробуем найти в этой сложной мешанине мимолетный образ подрасы, быть может даже эфемерной. Не желая поразить в правах наши собственные нарождающиеся расы, не станем отклоняться от цели повествования и наскоро обрисуем исторические предпосылки появления типа жагунсу*.

Как мы уже видели, образование бразильского народа на Севере весьма отлично от этого процесса на Юге. Исторические обстоятельства, во многом вызванные обстоятельствами физическими, повели формирование рас различными дорогами, что продолжается и по сей день.

Первые поселенцы

Эти различия хорошо прослеживаются в том, как шло заселение от Мараньяна к Баии. Процесс происходил медленно. Португальцам, первым освоителям северного побережья, не помогала энергия концентрированной миграции и вторжения многочисленных отрядов переселенцев, хоть и отколовшихся от родимой земли, но всё же способных за счет количества сохранить все качества, приобретенные в ходе долгой исторической практики[59]. Они прибывали маленькими группами ссыльных и невольных колонистов, без того порыва, что двигал мужественными испанскими конкистадорами.

Они еще преклонялись перед Востоком.

Бразилия была землею изгнания, огромной тюрьмой, которой страшились еретики, опальные дворяне и все, кто только рисковал услышать в свой адрес беспощадные слова тогдашних судей: «Умрешь за это». Посему в первое время небольшое количество поселенцев заметно контрастировало с просторами страны и многочисленностью обитавших на них местных жителей. Весьма красноречивы указания, полученные в 1615 году капитаном Фрагозу ди Албукерки касательно переговоров с испанским послом во Франции о перемирии с Ла Равардьером*: в них говорится, что «земли Бразилии не являются необитаемыми, поскольку на них проживает более трех тысяч португальцев».

И это в целой Бразилии сто лет спустя после открытия!..

По замечанию Айреша ди Казала*, «население росло так медленно, что на момент поражения короля Себастьяна (1580 год) за пределами