рыбы в реках, птицы замерзают в безмолвных лесах или улетают, пустеют гнезда, и даже грозные хищники прячутся в самые глубокие норы; великолепная природа экватора, некогда залитая жарким солнцем, являет собою негостеприимный вид тоскливой полярной пустоты. Это время называют здесь «холодами».
Однако прервем наши зарисовки на скорую руку.
Как мы уже видели, сертаны нашего севера имеют каждый свой климат и свои биологические условия. В разных сертанах одна и та же смена времен года происходит по-разному.
А если учесть, что это климатическое разнообразие не исключение, что всё это – от бурь в Мату-Гроссу до циклических засух на севере – возникает с периодичностью, присущей строжайшим законам природы, то мы придем к выводу, что в нашей физической среде присутствует полнейшее разнообразие.
Отсюда и берутся ошибки сторонников обобщения, которые, изучая нашу физиологию, сводят ее исключительно к тропическому климату. Конечно, его влияние своеобразной патологией охватывает почти всё северное побережье и бо́льшую часть соответствующих штатов вплоть до Мату-Гроссу. Влажная жара амазонских равнин, например, подавляет разум и истощает тело, заставляет человека организовывать свою жизнь по искаженной модели, когда любые занятия находятся в зависимости от постоянного неравенства между импульсивной энергией находящихся в состоянии крайнего возбуждения периферических функций и апатией центральных функций: упадок умственных способностей, усыпленных шумом страстей; недостаточная нервная проводимость, не соответствующая остроте чувств, из-за мало насыщенной кислородом крови…
Отсюда происходят все нетипичные реакции на раздражители, коль скоро и физиология нетипична: легкое, чья работа угнетена, уменьшается, а его функцию вывода углекислого газа начинает выполнять печень[46], на которую тяжким грузом ложится бремя жизнеобеспечения. На эту организацию влияют постоянные чередования импульсивного возбуждения и апатии нервной системы, когда отсутствует энергичный мышечный тонус, свойственный индивидам с темпераментом сангвиников. В такой среде естественный отбор происходит за счет серьезного перераспределения центральных функций мозга и нервной системы, когда между интеллектуальным и физическим развитием устанавливается вреднейшая обратная пропорциональность; это, конечно, приводит к победе инстинктов ради наилучшей адаптации к среде. Единственный итог этой победы – рост органической энергии при сокращении нравственной стойкости. Акклиматизация оборачивается обратной эволюцией. Род постоянно пребывает в этом состоянии, что неумолимо приближает его к упадку вплоть до полного вымирания. Как англичанин на Барбадосе, в Тасмании или Австралии, так и португалец на Амазонке прибегает к смешению, чтобы через несколько поколений обрести совершенно новый физический и нравственный облик – от медного оттенка кожи (под действием солнца и неполного выделения кожей углекислого газа) до темперамента, который ослабевает, будучи лишен своих исходных качеств. Европейца одолевает низшая раса, неотесанный дикарь: вступив в союз с окружающей средой, он побеждает его, топчет, уничтожает его при активном содействии малярии, желтой лихорадки, других изматывающих болезней, испепеляющего зноя и кишащих инфекциями затопленных ям.
На большинстве территорий Центральной Бразилии и нигде на юге этого не происходит.
Даже в большинстве северных сертанов сухой жар, разбавленный сильными воздушными течениями с восточного направления, и то создает более жизнеутверждающие условия и оказывает более благоприятное воздействие.
Если посмотреть на юг, на земли, что раскинулись с севера Минаса до юго-востока в направлении Риу-Гранди, то здесь наблюдаются условия несравненно более приятные: средняя годовая температура в диапазоне 17–20ºС; более плавная смена времен года; более четкий распорядок сезона дождей, которые, без устали поливая летом, осенью и весной выпадают в количествах, благоприятствующих посадкам. Когда приходит зима, климат напоминает европейский: холодный юго-западный ветер роняет кратковременные моросящие дождики; оконные стекла засыпает снег; замерзают болота, а на полях тут и там видны замерзшие участки…
…и ее отражение в истории
Эти мезологические особенности находят отражение в нашей истории.
Если рассматривать ее в общем, забыв на время о выбивающихся из основной канвы частных деталях, то уже в колониальный период мы видим противоположности.
Когда земли были поделены между счастливыми владельцами на феодальные уделы[47] и когда началось заселение страны при неизменном безразличии метрополии, которая всё не могла оторваться от последних миражей «удивительной Индии»[48], началось резкое расхождение между Севером и Югом.
Не будем вспоминать основные события в истории этих регионов. Это две разные истории, чьи течения направлены в противоположные стороны. Это два формирующихся общества, ведомых различными целями; ни одному из них нет дела до другого, хоть оба развиваются под властью единого управляющего центра. На Юге возникали новые устремления, совершенствовалось разделение труда, народ, вобравший самых разных представителей людского рода, воспитывал в себе бо́льшую стойкость духа, духа живого, практического и смелого, – иными словами, на Юге крепло широкое движение к прогрессу. Это сильно контрастировало с Севером, где порою начинания были ярче, но результат скуднее; где рассыпанные, не связанные меж собою, рыхлые и застывшие в неподвижности капитанства* подчинялись одному и тому же распорядку в строгом соответствии с постановлениями далекого королевского двора.
Там история была более зрелищной, но менее красноречивой.
Появляются герои, но их величие проявляется в большей мере за счет несоответствия среде; яркие эпизоды обрываются, не получая продолжения, потому что нет единой цели, к которой совместно шли бы три формирующие Бразилию и при этом во всём различные между собой расы[49].
Даже в кульминационный период – во время борьбы с голландцами[50] – в своих полевых шатрах восседают, отнюдь не смешиваясь между собой, негры Энрики Диаса*, индейцы Камарона* и португальцы Виейры*. Не слишком объединившись для войны, они и после наступления мира держались друг от друга наособицу. Драма Палмареса*, набеги лесных жителей, столкновения на окраине сертанов разрушили то мимолетное единение, что возникло в борьбе с батавами[51].
Будучи зажатыми на побережье между неприступным сертаном и морем, старые колониальные поселения пытались дожить до наших времен в неизменном виде, застыв в глупой централизации и являя собою аномалию – перенос на новые земли нравственного облика старого общества.
К счастью, сюда докатилась мощная волна с Юга.
Здесь ускоренная акклиматизация к менее жестокой среде дала чужакам силы. После первых контактов с местными племенами появились дети покорения сертанов – бесстрашные мамелюки. «Паулист» – исторически так называли сыновей Рио-де-Жанейро, Минас-Жерайса, Сан-Паулу и южных регионов – воспрял как самостоятельный, смелый, свободный тип завоевателя; он сбросил с себя оковы послушания далеким опекунам и, удалившись от моря и от галеонов метрополии[52], бросился в незнакомые сертаны, начав невероятную эпопею «бандейрантов»…
Это удивительное движение отвечает влиянию мезологических условий. Сами по себе колонизаторы – с какой бы стороны они ни прибывали – совсем не различались между собою. Среди них – и тех и других – преобладал один и тот же элемент, на который так жаловался губернатор Дуарти Коэлью*: «Они в этих краях хуже чумы…»
Но на Юге живая сила характера тех, кто только что покорил неподвижное море, не страшилась трудностей; ее питала сила самой земли, ее не ждала тяжелая адаптация. И она крепла. Человек чувствовал прилив сил. Сменив декорации великих свершений, он возвращался в негостеприимный сертан с той же смелостью, которая руководила им в африканских походах[53].
Помимо того – подчеркнем это, рискуя вызвать недовольство наших доморощенных историографов, – орографическое расположение освобождало человека от забот, связанных с обороной побережья, где подстерегало коварство иностранцев.
Серра-ду-Мар заметно отличилась в нашей истории. Она нависает над Атлантическим океаном, как огромная крепость. Ее склоны смутили воинственность Кавендишей* и Фентонов*. Наверху, откуда видно все вершины, колонист чувствовал себя в безопасности: за зубчатыми стенами горного замка он был равноудален и от захватчиков, и от метрополии. Горы, каменной лентой заграждающие континент, являлись этническим и историческим изолятором. Здесь не нужно было держаться за побережье, как на севере: прибрежные районы сократились до узкой полоски мангровых зарослей и небольших прибрежных лесов-рестинг, освобождающих дух от бремени алчности; а за ними, скрытые густыми лесами, манили собой величественные и таинственные горы…
Более того, их особенный рельеф действует как первоклассный конденсатор океанических осадков.
Море можно называть истоком рек, что спускаются по склонам местных гор.
![Последний патрон [litres самиздат] - Чагин Владимир](/uploads/posts/books/427862/427862.jpg)
