Сертаны. Война в Канудусе - Эуклидес Да Кунья

Некоторое время спустя население Бразилии увеличилось, но расхождение в численности европейского элемента и двух других сохранялось не в пользу первого. Наблюдалась идеальная арифметическая прогрессия: по сведениям Фернана Кардина*, в стране проживало две тысячи белых, четыре тысячи негров и шесть тысяч индейцев. Доминирование коренного элемента продолжалось на протяжении многих лет. Поэтому следует ожидать, что оно оказало значительное влияние на первые смешанные браки.

Приплывшие в эти края колонисты были более чем расположены заключать такие союзы. Были то привыкшие к бивакам и походам бездомные вояки или ссыльные и нечистые помыслами искатели приключений; всех их, по словам Барле*, путеводною звездой вел афоризм: ultra equinotialem non peccavi[61]. Сожительство с женщинами-кабоклу распространилось настолько, что не обошло и священство. Отец Но́брега дал точную характеристику этому положению дел в своем знаменитом письме к королю от 1549 года, где, живописуя разложение нравов колонистов, он пишет, что глубинные регионы страны заселены детьми христиан, которые заводят себе жен согласно местным обычаям. Нобрега просил отправлять к нему сирот и женщин, «сбившихся с пути: земля наша велика и широка, и мужа себе они найдут». Итак, первое и весьма интенсивное смешение произошло между европейцами и индейцами еще на ранних этапах колонизации. «Очень рано, – сообщает Казал, – добрый народ тупиникинов принял крещение и породнился с европейцами; не счесть белых, родившихся в этих краях с тупиникинскими чертами».

Африканцы же, несмотря на свою многочисленность, в первый век колонизации играли менее заметную роль. Кое-где их почти не было. Упомянутый нами хронист сообщает, что их было мало и в Риу-Гранди-ду-Норти, «где численность индейцев уже давно сократилась, несмотря на их свирепость и на то, что отпрыски союзов европейцев с африканками повысили количество белых и парду».

Эти выдержки говорят сами за себя.

Безо всякой задней мысли можно утверждать, что снижение численности коренного населения на нашем севере являлось в большем мере, как полагает Варньяжен*, следствием последовательного смешения рас, чем специального искоренения.

Известно также, что капитаны-донатарии* были озабочены закреплением их за собой, а для этого нужны были наследники. Это отвечало чаяниям метрополии. Об этом нам говорят королевские ордонансы, выходившие с 1570 по 1758 год, которые, «представляя собою непрерывную череду сомнений и противоречий»[62], ограничили алчность колонистов в отношении порабощения коренных жителей. В некоторых указах – как, например, в ордонансе от 1680 года – забота о местном населении доходила до требований передать ему земли, «даже уже отданные другим владельцам», поскольку индейцы, «естественные хозяева земли», должны иметь предпочтительное право.

Иезуиты

Большой вклад в дело включения индейцев в жизнь колонии внес орден иезуитов: будучи вынужденным на юге терпеть вооруженные набеги на свои миссии*, на севере он властвовал безраздельно. Несмотря на некоторые отдельные заслуживающие порицания намерения, иезуиты сделали хорошее дело. Они, по крайней мере, противостояли алчным колонистам. В бессмысленной схватке между извращением и варварством эти вечные изгнанники[63] наконец нашли себе достойное занятие. И потрудились они на славу. В ту эпоху они были единственным организованным и дисциплинированным сообществом. Пусть попытка заставить разум туземца воспарить в абстрактных высотах монотеизма казалась химерой, но ценность ее заключалось в том, что она на долгое время, вплоть до вмешательства Помбала[64], сделала коренных жителей частью нашей истории.

Маршрут, по которому продвигались миссии на севере, от Мараньяна до Баии, показывает, какие усилия были приложены для движения через сердце сертанов от склонов Ибиапабы к склонам Итиубы; это своего рода логическое завершение лихорадочно-бурных походов бандейрантов. Они разносили кровь трех рас по всем вновь открытым просторам, что вело к общему смешению, несмотря на различные сложности и помехи; поселения, центры притяжения апостольской миссии[65], превращали индейские поселения из общинных домов в деревни, унифицировали кланы, вовлекали в общую со всеми жизнь племена. Проникая всё глубже в сертаны благодаря многовековым усилиям, миссионеры во многом спасли это индейское начало, поучаствовавшее в складывании наших рас. Некоторые историки, находясь под впечатлением от огромного наплыва африканцев (с конца XVI века по наше столетие, а точнее по 1850 год[66]) и считая африканца главной опорой португальца в рамках колониального режима, приписывают ему, как правило, чрезмерное влияние в деле формирования типа жителя северных сертанов. Тем не менее, несмотря на нашествие этих побежденных и несчастных, на их удивительную плодовитость и способность к адаптации – наследие жаркой Африки, тот факт, что они зашли далеко вглубь сертанов, достаточно спорен.

Конечно, афро-лузитанский союз имеет старинные корни, он начался еще до открытия Бразилии. Союз сей существует с XV века, когда Жил Эанеш* и Антан Гонсалвеш* установили отношения с берберами Северо-Восточной Африки и западноафриканским народом волоф. В 1530 году по улицам Лиссабона ходило более десяти тысяч африканцев, то же самое наблюдалось в других местах. В Эворе африканцев было больше, чем белых.

Документальное подтверждение мы находим в стихах современника, Гарсии де Резенде*:

Уж португальцев запас

Редеет от часу час,

А число пленных растет.

Если так дальше пойдет,

Их будет больше, чем нас[67].

Происхождение мулата

Итак, мулат впервые появился за пределами нашей страны. Первое смешение кровей с африканской расой произошло в метрополии. В Бразилии естественным образом оно возросло. При этом способности к развитию у этой подчиненной расы, в силу ее социального положения, были практически полностью отбиты. На плечи африканца, обладавшего крепким телосложением (и подвергнутого крайнему закабалению) – при этом не устраивавшего, подобно индейцам, бунтов, вскоре опустилось всё бремя поддержания колониальной жизни. Он стал рабочим скотом, обязанным неустанно работать. Старые ордонансы относительно того, «как избавляться от рабов и животных из-за болезни или увечий», красноречиво говорят о царившей в те времена жестокости. Кроме того – и здесь не может быть никаких разногласий, – многочисленные партии рабов скапливались на побережье. Вдоль океанского берега от Баии до Мараньяна тянулась черная полоса, но мало кто из африканцев проникал вглубь страны. Даже открыто бунтуя, скромный негр, превратившийся в обитателя мокамбу* – бесстрашного киломбо́лу, не рисковал удаляться к сердцу континента. Палмарес* со своими 30 тысячами жителей располагался в считаных лигах от побережья.

Плодородная почва побережья удерживала при себе сразу два элемента, освобождая тем самым коренное население[68]. Экстенсивное возделывание завезенного с Мадейры сахарного тростника обрекло сертаны на забвение. Еще до вторжения голландцев[69] от Риу-Гранди-ду-Норти до Баии имелось 160 сахарных заводов-энженью. На протяжении многих лет это производство неуклонно росло.

Африканский элемент оказался в некотором роде изолирован в пределах прибрежной полосы и «прикован» к земле, так что характер смешения рас в этом регионе совершенно отличался от того, что происходило в других капитанствах. Там свободно кочевали индейцы, неспособные к труду, всегда готовые взбунтоваться и не слишком жестко опекаемые в поселениях, что были воздвигнуты упорством миссионеров. Рабство африканцев, став побочным результатом эгоизма колонистов, предопределило то, что колонисты здесь, на Севере, оказались больше, чем на Юге, подвержены влиянию проповедников. Даже у бандейрантов-покорителей сертана, которых тяжелая дорога привела в те края, готовность к сражению улетучивалась.

Некоторые из таких бандейрантов, как Домингус Сертан*, отказывались от полной превратностей походной жизни ради прибылей от устройства скотоводческих хозяйств на землях обширных латифундий.

Так что смешение рас в сертане и на побережье происходило совершенно по-разному.

Действительно, если в обоих случаях общим был белый элемент, то на побережье смешение дало мулата, а в сертане – курибоку.

Глава II

Происхождение жагунсу

Тот факт, что формирование населения сертанов (не столько севера, сколько, скажем так, субтропической Бразилии) весьма самобытно, можно убедительно доказать.

Обрисуем эту самобытность; а чтобы не задерживаться слишком долго, покинем пока что сцену, на которой разыгралась историческая драма Канудуса, и совершим