Сертаны. Война в Канудусе - Эуклидес Да Кунья

Мы уже показали на предыдущих страницах, что Сан-Франсиску пересекает непохожие друг на друга регионы. Он широк у самых истоков, и его обширный бассейн сетью многочисленных притоков опутывает половину Минаса – в лесистом и горном краю. Затем русло сужается, и срединная часть реки проходит через прекрасный пейзаж центральных серраду. Ниже по течению, за Жуазейру, она попадает в тиски высоких скал, которые изгибают ее течение в направлении моря; здесь она теряет своих питателей, а те, что остались, невесомы и эфемерны. Отсюда она по коридору длиною много сотен километров движется к Паулу Афонсу, врезаясь в негостеприимные каатинги.

А ведь эта тройственность представляет собой диаграмму хода нашей истории, отражая ее переменные состояния.

Сан-Франсиску уравновешивает влияние Тьете.

Если направление течения реки Тьете делало ее несравненно более полезной для продвижения колонизации, так что покорители сертанов отдавали ей предпочтение в погоне за индейцами, которых они захватывали в рабство, то Сан-Франсиску у своих истоков на возвышенностях был основным центром горнодобычи, в низовьях – средоточием миссионерской деятельности, а в среднем течении представлял наилучшие угодья для скотоводства, единственно подходящего для экономического и социального положения колонии.

Его берега исхожены в равной степени и бандейрантом, и иезуитом, и пастухом.

Возможно, спустя какое-то время обнаруженные документы, помогая восстановить историю колониальной жизни с XVII по конец XVIII века, вернут последнему, ныне совсем позабытому, свое заслуженное место в памяти нашего народа. Смелый и бесстрашный, как первый[71], скромный и упрямый, как второй, он обладал еще одним качеством, которого им не хватало, – закреплением на земле.

Бандейранты в обеих своих ипостасях – героической или приводящей в смущение[72], берущих приступом окружающее пространство или населяющих его людей, ищущих золота или рабов, – открывали бескрайние просторы, не только не заселяя их, но, может быть, даже сокращая число их коренных жителей, стремительно атакуя индейские общинные дома и вгрызаясь в недра в поисках драгоценных камней и металлов.

История бандейрантов, порою такая же загадочная, как намеренно туманные указания на маршруты их экспедиций, отражает чередование и переплетение двух манивших их стимулов[73], то отвечавших духу бродяг-авантюристов, то сообщавших более или менее практический характер задуманным предприятиям. В этом постоянном колебании между двумя целями действительная польза подобных экспедиций – открытие неведомого – появлялась как вынужденная случайность, неизбежное последствие, до которого бандейрантам не было дела.

С той поры как экспедиция Глиммера* (1601) разрушила обманчивый миф об Изумрудных горах, который с середины XVI века заманил на отроги хребта Эспиньясу, несмотря на предшествующие неудачи, одного за другим Брусу Спиносу*, Себастьяна Торинью, Диаса Адорно* и Мартина Карвалью*; когда на севере исчезла зачарованная страна, еще более идеализированная романтическим воображением Габриэла Суареса, – на протяжении большей части XVII века превалировали мрачные легенды о бандейрантах как об охотниках за рабами, что воплотились в жестоком и героическом образе Антониу Рапозу*. Почти одновременно померкли и миражи загадочных никем не покоренных гор Сабарабусу́ и Минас-ди-Прата. Но затем вылазки вглубь сертанов начались с новой силой: Пайс Леми* предпринял свои спорные поиски[74], после почти векового забвения шагая по следам Глиммера; Арзан* в 1693 году пошел за золотом по тропам, проложенным Торинью и Адорну; наконец, начинания Бартоломеу Буэну* в Итаберабе и Мигела Гарсии* в Рибейране-ду-Карму способствовали тому, что экспедиции вглубь сертанов вышли за свои первоначальные пределы и стали распространяться из региона Оуру-Прету по всему краю.

Между тем в этот период, когда, казалось бы, из важных событий можно было отметить только борьбу с голландскими захватчиками на побережье да накатывающие волнами и наводящие страх вылазки бандейрантов в самом сердце плоскогорья, в области, что раскинулась в среднем течении реки Сан-Франсиску, возникло некое примечательное поселение, результаты чего проявились только потом.

Историческая роль реки Сан-Франсиску

Эта роль формировалась исподволь. Сначала ее определяли экспедиции в поисках залежей драгоценных металлов, что описал Морейя*; эти экспедиции, пусть анонимные и малопримечательные, продолжались, вероятно, до начала правления генерал-губернатора Жуана де Ленкастри и оставляли по дороге к горам Макаубас, что за Парамирином, всё новые смены поселенцев[75]. Поскольку кратчайшая дорога от побережья проходила через неприступные горы или непроходимые леса, проводником служил Сан-Франсиску. Открываясь исследователям только в двух местах – у истока и у устья, великая река несла южан навстречу северянам, с самого начала становясь этническим уравнителем, лентой, связывающей два незнакомых друг с другом общества. Ведь колонисты – сан-паульцы из отрядов Домингуса Сертана, баиянцы Гарсии д´Авилы, пернамбукцы Франсиску Калдаса* со своими маленькими армиями союзных индейцев-табажа́ра, да и португальцы под руководством Мануэла Нунеса Вианы, который оттуда, со своей фазенды «Эскуру», что в Кариньянье, отправился командовать эмбоабами* на реку Смерти, Риу-дас-Мортис, – дойдя до сертана, обычно в нем и оставались.

Доступная и пышущая изобилием земля заменяла им разбитые миражи столь желанных рудников. Ее оригинальное геологическое строение создало такие топографические формации, где из разрозненных элементов сложилось единое и взаимосвязанное целое: тут и горы – последние контрфорсы приморской цепи, что смягчены бескрайними равнинами; тут и разнообразная сложная флора, где более компактные и менее непроходимые, чем на побережье, леса перемежаются с «нежными» равнинами и «суровыми» холмами, внезапно уступая место обширным редколесным участкам каатинги; тут и гидрографическое строение притоков, почти симметрично отходящих к востоку и к западу, что связывало местность с одной стороны с побережьем, с другой стороны – с плоскогорьями. Эти связи были необходимы для соединения. А подходящий для скотоводства климат стал главным из привлекательных качеств.

Помимо редкостного плодородия усеянной естественными пастбищами земли, не было недостатка и в другом необходимом элементе – соли, совершенно бесплатно доступной в соляных пещерах[76].

Так сформировался обширный скотоводческий регион, который уже на заре XVIII века простирался от северных границ Минаса на запад и север до Гояса, до Пиауи, до окраин Мараньяна и Сеара, а на восток – до баиянских плантаций. Он прирастал населением и самостоятельно развивался, хотя хронисты той эпохи не обращали на него внимания, и оказался совершенно забытым не столько даже далекой метрополией, сколько нашими собственными губернаторами и вице-королями. Он не давал налогов и не приносил прибыль, чтобы заинтересовать собой себялюбивую корону[77]. При этом он – в противоположность неспокойному побережью и эпопее горнодобычи – отражал «почти единственный мирный аспект нашей культуры»[78]. Кроме редких поселенцев из Пернамбуку и Баии, большинство появившихся здесь богатых скотоводов прибыло с юга и состояло из того же энергичного и прорывного народа бандейрантов.

Жагунсу – возможная побочная ветвь паулистов[79]

Согласно ценнейшим сведениям Педру Такеса[80], немало было сан-паульских семей, которые в постоянных переездах осели в этих далеких местах; и считается – согласно мысли вдумчивого историка, – что «долина Сан-Франсиску, достаточно густо заселенная сан-паульцами и их потомками начиная с XVII века, стала почти их собственной колонией»[81]. Поэтому Бартоломеу Буэну был изумлен, увидев на территории только что открытого им Гояса следы предшественников – безымянных пионеров, которые, конечно, пришли сюда с востока, перебравшись через горы Паранан. И поэтому, когда в 1697 году начался самый значимый этап поисков золота, среди беспокойных и шумных волн мигрантов, мчавшихся с восточных склонов гор Эспиньясу к тальвегу* Риу-дас-Вельяс, паулисты особенно выделялись своей стремительностью, которая, возможно, помогла им первыми достичь рудников Каэте́ и начать их освоение. В обратном направлении, как идущий с севера отлив, двигались отряды «баиянцев». Этот термин, подобно термину «паулисты», стал общим названием северных поселенцев[82].

Погонщик

К тому времени в долинах среднего течения великой реки уже сформировалась смешанная раса, бесстрашием равная мамелюкам, сынам Сан-Паулу. И не будет слишком смелой гипотезой предполагать, что этот удивительный тип паулистов, воспрявший, а затем пришедший в упадок на юге, придя к своему вырождению в том самом краю, что дала ему имя, возродился именно здесь, где и сохранился в неприкосновенности, вдали от опасностей миграции и смешения кровей, сумев сберечь, вплоть до наших дней,