то туда, то сюда, и это присущее ему шатание, похоже, повторяет геометрический рисунок изгибов дорог сертана. А если по дороге он вдруг решит остановиться, например чтобы свернуть самокрутку, высечь искру огнивом или поговорить с другом, он просто падает – да, именно падает – на корточки и в таком неустойчивом положении проводит продолжительное время, пока тело его удерживается большими пальцами ног, а вес его давит на пятки; при этом его простой вид вызывает одновременно смех и умиление.
Он постоянно утомлен. Его усталость – непобедимая лень, вечная атония мышц. Она заметна во всём: в неспешной речи, в неловких движениях, в неверном шаге, в протяжном ритме песен, в постоянном стремлении к неподвижности и покою.
Однако этот усталый вид не более чем иллюзия. Поразительно, как она мгновенно улетучивается. В этом хилом теле за считаные секунды происходит полное перевоплощение. Сущего пустяка достаточно, чтобы высвободить спящие силы. Человек преображается: выпрямляется, гордо играя рельефами тела и щеголяя уверенностью движений; голова поднимается высоко над могучими плечами, взор ясен и незамутнен; некогда расслабленные органы напрягаются под действием мгновенного нервного разряда; и ни на что не годный простолюдин-табареу неожиданно превращается в загорелого и сильного титана в удивительном порыве необыкновенной силы и ловкости.
Чтобы обнаружить этот контраст, не нужно долго искать. Он проявляется во всех мелочах жизни в сертанах, а его главная черта – впечатляющее чередование резкой импульсивности и продолжительной апатии.
Невозможно представить себе более мешковатого и неизящного всадника: неровная поза, ноги как будто приклеены к седлу, наклоненный вперед корпус покачивается в такт шагу маленьких лошадок из сертана – неподкованных и неухоженных, но необычайно выносливых и быстрых. Таким беспечным шагом гоня быков с холмов, ленивый пастух почти напоминает селянина, две трети своей жизни проводящего в расслабляющем гамаке.
Но стоит быку перепутать дорогу и направиться в колючую каатингу или подвернуть себе ногу, и погонщик уже преображается, вонзает острые шпоры коню в бока и стрелою мчится сквозь нежную юрему.
Мы наблюдали эти варварские скачки с препятствиями. Полет всадника неудержим. Его не остановят ни острые скалы, ни камни, ни пожоги, ни колючие кусты, ни глубокие овраги – ничто не помешает преследовать блудного вола, ведь «где прошел бык, там пройдут и пастух с конем».
Припав на спину коня, сливаясь с ним в одно целое, сжимая его бока силою мощных коленей, наездник воплощает собою удивительный образ страшного кентавра. Вот он проносится по лугам, бросается в высокую траву, скачет через пропасти и ручейки, взбирается на высокие холмы, спешно пробирается сквозь колючие кустарники, во весь опор несется по плоскогорью…
В этот момент со всей силой проявляется его мощная комплекция. Теперь он – могучий всадник, дающий силу своему маленькому и хрупкому коню, которого держит в самодельной узде из волокна кароа́ и погоняет шпорами; поджав ноги в коротких стременах, так что колени прижимаются к подбородку, а спина выгнута луком. Он «раскорячившись в седле, летит по следу» беглого бычка, то ловко уворачиваясь от острых веток, уже царапающих седло, то, как акробат, быстро спрыгивая с коня, чтобы избежать столкновения с не замеченным ранее деревом, но держась за его гриву, чтобы потом в один миг вернуться в седло; он галопом преодолевает все препятствия, не забывая через правое плечо посматривать на свое тянущееся вереницей стадо, не давая ему заблудиться в непроходимых зарослях. А ведь в других руках оно само могло бы стать серьезным препятствием на чьем-то пути…
А когда опасная погоня закончена и беглец вернулся в стадо, наш пастух снова спокойно себе развалился в седле, качаясь в такт неспешным шагам своего коня, и снова принимает грустный вид усталого инвалида.
Различия между жагунсу и гаушу*
Южанин-гаушу, увидя его в такой момент, исполнился бы сожаления.
Северянин-вакейру* – его противоположность. Осанкой, движениями, манерой речи и образом жизни разнятся они совершенно. Первый – сын бескрайних равнин, привыкший к привольным пампасам и ласковой природе, несомненно, имеет более статный и привлекательный вид. Ему не приходится бороться за жизнь с таким остервенением, как в сертанах; ему незнакомы ужасы засухи и жестокие сражения с иссушенной, пустой землей; его не тревожат повторяющиеся сцены разрушения и бедности, безотрадные картины изжаренной земли, полной нищеты, опаленной неумолимым солнцем экватора; его не терзают в счастливые минуты отдыха заботы о будущем, которое всегда несет в себе угрозу, и это делает счастье мимолетным. Он просыпается, чтобы любить окружающую его прекрасную природу, и идет по жизни легко, радостно, смело, открыто и беззаботно; труды его – развлечение: он мчится наперегонки, пересекая зеленые пастбища, пока на его плечах развевается по ветру ярким вымпелом неизменное пончо.
Его облачение, даже пастушеские одежды, – праздничный наряд. Широкие штаны, подвернутые, чтобы легче было мчаться собранным галопом или выделывать бешеные скачки́, не зацепляются за колючие шипы каатинги. Никогда коварные изгибы ветвей не сдернут с него нарядное пончо. Вот он скачет на еще диковатом, почти не объезженном жеребце, блеща своими сапогами с серебряными шпорами; на шее у него пурпурный шелковый платок; на голове – шляпа с огромными мягкими полями; широкий пояс-гуайяка надежно удерживает пистолет и нож – вот он, сильный, молодой победитель. Его конь, обязательный спутник этой несколько романической жизни, почти предмет роскоши: взгляните на искусно сделанную сложную упряжь. Гаушу в лохмотьях на богато убранном коне выглядит так, как надо. Он может без стеснения показаться на сельском празднике.
Пастухи
Но нашего пастуха-вакейру воспитали другие условия, он рос в ритме редко нарушаемой смены счастливых и страшных годин, тучности и худобы, и над головою его всегда вечной угрозой стояло солнце, неся с собою, по мере смены времен года, периоды разрушения и несчастья.
Его юность прошла под знаком череды катастроф. Он стал мужчиной, почти не успев побыть ребенком: страшное пугало засухи отравляло беспечную пору детства. Он рано познал тяготы жизни. Он до самого конца приговорен к такому существованию. Его судьба – война без перемирий, война, требующая полной самоотдачи.
Он стал сильным, ловким, смиренным и изощренным. С раннего возраста он посвятил себя борьбе.
Его облик на первый взгляд отдаленно напоминает древнего воина, отдыхающего после битвы. Одежды его – броня. На нем рубашка из дубленой бычьей кожи, поверх нее такой же кожаный жилет; а на ногах штаны из того же материала, узкие, сшитые точно по ноге, идущие до паха, а на коленях имеющие прочные нашивки; ступни и ладони защищены накладками из бычьей шкуры и кожаными перчатками. Так в наши времена мог бы выглядеть средневековый воитель.
Однако эта красно-бурая, как бронза, броня не блестит на солнце. Она тускла и покрыта пылью, вызывая в воображении того, кто сражался, но не одержал победу…
Седло себе вакейру делал сам. Оно напоминает седло гаушу, только короткое и вогнутое; нет никаких изысков и украшений. Лишь попона из прочной козлиной шкуры прикрывает круп коня, подперсье защищает грудь и наколенники берегут суставы.
Такая экипировка человека и коня обусловлена характером местности. Будь они одеты по-другому, им не под силу было бы продраться через каатинги и груды камней.
Нет ничего более монотонного и некрасивого, чем это одноцветное одеяние, для которого, кроме красно-бурой дубленой кожи, не имеется иных вариантов и оттенков. Лишь время от времени, во время редких гуляний, когда под бойкую гитару люди забывают о заботах, появляется новый наряд – нарядная накидка из шкуры лесного кота или пумы пятнистой стороной наружу, яркая алая бромелия на верхушке кожаной шляпы.
Такое бывает редко и длится недолго.
Потеха заканчивается, и от жителя сертана уходит его беспечный разгул – а ведь как он лихо отплясывал, когда стук его башмаков бывал заглушен звоном шпор и ударами бубнов, которым вторил плач гитар! – и вот он снова принимает привычную позу и сидит корявый, скрюченный и угловатый, в странном проявлении крайнего нервного истощения и усталости.
А ведь этот постоянный контраст между крайними проявлениями силы и ловкости и длительными периодами апатии легко объясним.
Житель сертана – образец того, как физическое влияние среды перешло в моральное
