жителей царит безусловная солидарность. Если у пастуха сбежал бык, он тут же схватится за правило[104], вскочит на коня и помчится по дорогам, вырезанным в каатинге. Но если вернуть беглеца не выходит, он «просит подмоги» – характерное выражение в среде этой сельской кавалерии, – и вот уже десять, двадцать быстрых и шумных друзей скачут через ручьи и проносятся сквозь каатинги, пока несчастный не утомится от бега по пересеченной местности или пока его, бедного, не схватят за рога могучие руки и не повалят на землю.
Вакежа́да
Лучший пример подобной солидарности наблюдается в вакежаде. Так называется работа, когда скот, принадлежащий разным хозяйствам по соседству, сгоняется в одно место, чтобы потом каждое стадо вернулось к себе домой. Ведь в сертане нет границ и заборов, на этих огромных просторах живут в единении.
Вакежада проходит в июне и июле. Для нее выбирается более или менее ровное место – чаще всего это бывает чистая и ровная долина. Это место называют «родеадо́р», то есть «круглое место». Собираются люди, начинается распределение обязанностей: каждому участнику этого мероприятия будет доверена ответственная работа.
Когда всё решено, глухим топотом подков оглушаются окрестные каатинги – как будто здесь шумным походом прошли дикие татары[105]. Пастухи в считаные минуты исчезают в окружающих зарослях. Круг на время пустеет…
Но вдруг слышится громкий топот копыт, хруст ломающихся веток, грохот бьющихся друг о друга рогов; по земле стелются клубы пыли; на круг врываются первые быки, а за ним на разгоряченном коне, стоя в стременах, несется пастух…
Это лишь незначительная часть стада. Пастух передает ее товарищам, что стоят «на карауле», и вновь резвым галопом скачет на дальнейшие поиски. Снуют пастухи туда и обратно, сменяя друг друга, появляясь со всех сторон. Шум стоит оглушительный, как при землетрясении: быки дерутся, бьют копытом землю, кони бегут во всех направлениях. Кто-то из пастухов еще бьется в каатинге с особо упрямыми особями. Как правило, это здоровые быки или заблудившиеся телята. Бык убегает в каатингу. Пастух бросается в погоню, преследуя его по всем оврагам, по всем чащам. Он идет за ним неотвратимо, пока наконец не догонит его; тогда он спрыгивает с седла, только одною ногой держась за стремя, а одною рукой – за гриву своего коня; второй рукой он хватает стремительного быка за хвост. Сильный рывок – и бык грузно повалился на землю… Сойдя с коня, пастух стреноживает беглеца или надевает на него кожаные шоры, чтобы в таком виде привести его на круг.
Там его шумно встречают товарищи. Он рассказывает им о своем подвиге, другие пастухи рассказывают о своих, обмениваясь героическими прозвищами по нарастающей – от простого «молодец» до выговариваемого с хриплым придыханием «ну и лих же ты».
Теперь, на исходе дня, остается последняя задача – сосчитать скот. Затем животных разделяют, и пастухи гонят каждый свое стадо домой. А над опустевшей землей слышны тоскливые абойяду[106]…
Но даже после такой тяжелой работы пастуху еще предстоят не меньшие трудности.
Возвращение
Неспешно возвращается стадо в такт ленивой и печальной мелодии. Некрасиво сгорбившись в седле, пастух высчитывает в уме прибыль от новых голов: сколько достанется хозяину, сколько ему. Размышляет, кого взять на ярмарку: вон тот старый бык с ним уже десять лет, а на ярмарке никогда не был – как старого друга продавать? Неподалеку хромает теленок-замухрышка, из его бока торчит острый шип, который нужно будет осторожно вытащить; высоко держа голову, выступает бойкий молодой бычок, которого пастух недавно изловил посреди каатинги, – из-за шор он ничего не видит, и поэтому его не надо погонять, он двигается вместе со стадом; там вольготно, привольно идет широкошеий, мощный, как буйвол, могучий бык, перед которым расступаются его товарищи по стаду, – зависть всей округи, крепкими и короткими своими рогами напоминая о страшных битвах с соперниками; всех их, всё свое стадо пастух знает как свои пять пальцев и помнит все их приключения и похождения.
И так движется эта медленная процессия в меланхолическом ритме ласковой песни, чей монотонный припев убаюкивающим эхом отражается в безмолвных равнинах: «Иди, бычок, крутой бочок».
Бычий бунт
Но вот по сотням блестящих хребтов прокатилась нежданная волна. Стадо встало как вкопанное. Быки толкают друг друга боками, ногами, головой, наставляют вперед рога. Вся земля дрожит: стадо запаниковало[107]…
Стадо понеслось, не разбирая дороги.
Такие происшествия, приводящие пастухов в отчаяние, довольно часты, и, казалось бы, их ничем нельзя объяснить. Махнет крылом древесная курица-чачалака, бросится под ноги маленькая скальная свинка-моко́… Один бык испугается, и его страх резким нервным потрясением пронесется по всему стаду, которое станет ходячей бурей, бешено поскачет куда глаза глядят, придавая ускорение массивным телам, обычно таким медленным и неповоротливым. Их теперь не догнать, не остановить. Перед ними расступается каатинга, их путь устлан снесенными, растерзанными на щепу деревьями, и вот уже у подножия холмов расстелилось шумное море рогов; стучат копыта, глухо катятся сбитые ими тяжелые камни, раскатисто звучит над плоскогорьем протяжный и наводящий трепет далекий гром…
Вмиг истоптаны поля, возделываемые тяжелым трудом; забаламучены грязным илом мелкие озерца; сбиты набок хлипкие хижины, из которых испуганные обитатели разбегаются во все стороны, лишь бы не оказаться на прямом, как стрела, пути взбешенного стада – тысяч тел, соединившихся в одно бесформенное, неописуемое, огромное тело фантастического животного, несущегося в полоумной скачке. А над всем этим безумием носится пастух – объезжает или врывается с тыла, преодолевая оставленные стадом следы разрушения, мчится через овраги, долины, холмы, заросли, нацелив погоняло и крепко держа узду, поджав ноги, распластавшись на конском хребте, прижавшись к гриве!
Он уже не один: с ним его товарищи, услышавшие издалека гром бычьего бунта. И вновь начинается бой: новые погони, новые подвиги, новые опасности и препятствия, которые будут преодолены, чтобы животные совершенно успокоились уже не стараниями людей, что бьют их по бокам, но из-за простой усталости.
Стадо вновь встает на путь к дому, и снова над безлюдными просторами слышны печальные песни.
Традиции
Вернувшись домой, пастух ложится в гамак и в самом буквальном смысле убивает время, рассказывая о подвигах дня или о том, как прошла ярмарка, утоляя жажду ароматной умбузадой или вкушая несравненное яство – тыкву с молоком.
В хороший сезон, когда посадки быстро растут, на пастбищах зеленеет сочная трава и ничто не предвещает скорой засухи, жители сертанов отдаются блаженной лени. Они идут в город, чтобы принять участие в конных соревнованиях и моурамах – допотопных развлечениях, которые в здешних поселениях сохранились в том же виде, какой имели три века назад. Среди этих развлечений особенно примечательна экзотическая «энкамизада»[108], рубашечный хоровод, являющая собою наиболее любопытный образчик старинных традиций. Это старое подражание еще более отдаленным ночным набегам жителей Пиренейского полуострова на арабские за́мки совсем позабыто на родине[109], где сам смысл такого танца стал вышедшим из употребления архаизмом. Тем не менее это яркое и любопытное шествие с лампами и факелами, где длинные шеренги мужчин, одетых в белое или на манер мусульман, с одной стороны и колонны всадников на необычно украшенных конях с другой изображают борьбу – самое большое развлечение отдыхающих жителей сертана.
Танцы
Но не все могут его себе позволить. Тем, кому не на что задерживаться на шумном празднике дальше, обращаются к привычным развлечениям. Облачившись в обычное свое одеяние из кожи, они идут танцевать самбу и шумный катерете́ – холостяки залихватски подпрыгивают, чтобы позвякивали в ритме «шорадинью» или «баяна» длинные ножи, а женатые приводят на такие танцы весь свой «груз ответственности» – семьи. Каждого, кто придет в хижину, встречают хриплыми радостными возгласами, а поскольку, как правило, на всех места не хватает, снаружи расчищают участок пространства, где можно разместиться на бревнах, пнях и редких табуретах, где светят звезды и луна. Вот и танцевальный зал!
