чтобы исхудавшие быки могли утолить голод; рубит оурикури, очищает ствол и варит его сердцевину, из которой делает малопитательный хлеб бро, которым можно набивать живот и заморить голод; добывает пальмовые орешки; вырывает вздутые корни момбина[114], чтобы дети не страдали от жажды, – сам он будет пить вяжущий сок побегов мохнатого цереуса шики-шики, от которого хрипнет или пропадает голос; и, сильный и нежный, неустанно занимается многими другими трудами, чтобы защититься самому и передать свою нечеловеческую энергию напуганному потомству и вверенному стаду.
Однако усилия его уходят втуне.
Не только пустыней природа борется с человеком. Стремительные кариамы и яркие жанда́йя уже покинули ее: одни ушли на другие плоскогорья, вторые полетели в сторону побережья; остались враждебные или вредоносные создания. Тяготы засушливой жизни усугубляют мириады летучих мышей, что вгрызаются в хребты и уничтожают скот[115]. Шуршат в обожженной траве погремушки бессчетных гремучих змей, число которых прибывает с жарой.
А по ночам воровка-пума кружится вокруг бедного лагеря, высматривая себе теленочка или молодого бычка. Вот еще один враг, которому нужно противостоять. Житель сертанов прогоняет ее, бегая вокруг лагеря с факелом. А если пума не уходит, он нападает. Но без огнестрельного оружия, потому что стоит промахнуться или не убить зверя первой пулей, и «пума перепрыгнет дымок от выстрела», а тогда ее уже не победить. К тому же драка с пумой врукопашную лучше смотрится. Вооружившись рогаткой и ножом, пастух дразнит зверя, вызывает на бой, провоцирует его на прыжок, чтобы мгновенно поразить хищника в воздухе.
Однако такие подвиги возможны не всегда. К прочим несчастьям жителя сертана добавляется еще одно – гемералопия. Эта ложная слепота парадоксально связана со светом: ее вызывают ясные и жаркие дни, блистающее небо, живое марево раскаленного воздуха над голою землей. Она – побочный эффект напряженного зрения[116]. Стоит солнцу скрыться на закате, и человек слепнет и уже не видит ничего. Ночь обволакивает его раньше, чем землю. Но наутро зрение возрождается вновь, и уже различимы первые лучи с востока; вечером взоры снова померкнут.
Вместе со зрением возрождаются и силы. Житель сертанов еще не считает себя побежденным. Есть еще что есть и что пить: сердцевина пальмы, стебли диких бромелий. Он обманывает голод этими дикарскими «деликатесами».
Теперь он ходит пешком: на коня уже и смотреть больно, а на пастбища и подавно. Фазенда пришла в упадок, от быков осталась лишь тень, они вообще непонятно, как еще живы. Вот они лежат под мертвыми деревьями, едва умея взвалить худое тело на иссохшие ноги, чтобы идти неверным, медленным шагом; вот быки, павшие несколько дней назад, от которых отказываются даже грифы: клюв не пробивает загрубевшей кожи; грустные быки кружатся вокруг места, где был их любимый водопой; но что хуже всего, что сильнее всего ранит сердце пастуха – те быки, в которых еще остались какие-то силы, сами идут к нему и доверчиво окружают его, испуская печальное протяжное мычание, что похоже на плач.
А в округе уже ни одного цереуса не осталось, ни одной зеленой ветви жуазейру…
Но недалеко растут непроходимые заросли разрезной бромелии – макамбиры. Она сослужит службу. Пастух поджигает их, стряхивая с огнива искру на высохшие листья, чтобы сжечь шипы. А когда клубы дыма рассеиваются в прозрачном воздухе, к кустам приближается торжественная процессия голодных быков – они идут на свое последнее пастбище.
Но вот не осталось больше ничего, а дождей и за горами не видно. Кора маризейру* не покрывается росой, что было бы их предвестником. Северо-восточный ветер упрямо мчится по холмам, с жутким воем проносится по каатингам; а солнце всё маячит в ясном небе, разливая по земле жаркий зной. Жизнь становится невыносимой, и житель сертанов сдается.
Однажды мимо его дома проходит первая группа «перелетников». Он изумленно провожает ее взглядом: бедные люди, исчезающие в облаке дыма за изгибом дороги… На следующий день уходит новая группа. А потом еще и еще. И сертан обезлюдел.
Больше терпеть невыносимо. Он присоединяется к одной из групп, что покидают усеянные костями родные места, и следует с нею по тяжелому пути к побережью, к далеким горам, туда, где его не убьет то, что дарит жизнь.
Он дошел: он спасен.
Проходят месяцы. Жара окончена. Человек возвращается домой. Он тосковал по сертану. Он счастлив, радостен и полон сил, он поет; он забыл о всех невзгодах, он снова будет ловить всё те же мимолетные часы радости, впадать во всё те же долгие часы отупения и проживать всё те же долгие дни лишений.
Религия смешанного происхождения
И вот так живя затворником в своей собственной стране, что его совсем не знает[117], и проводя дни свои в постоянной борьбе с природой, которая отпечатала на его характере и темпераменте свою невероятную суровость, оставаясь кочевником или не слишком привязываясь к земле, житель сертанов не имеет органической способности вести более возвышенное существование.
Узкий круг его занятий препятствует психическому совершенствованию. В религиозном отношении он находится на этапе непонятого монотеизма, окутанного причудливым мистицизмом и пропитанного фетишизмом индейца и африканца. Это человек первобытный: он смел и силен, но вместе с тем крайне доверчив. Он верит в самые нелепые суеверия, анализ которых показал бы смешение различных стадий эмоционального развития.
Его религия, как и он, – полукровка.
От произведших его рас он взял не только физические и физиологические свойства, но также и нравственные качества. Он – краткое содержание истории трех народов. Это буйное слияние различных наклонностей проявляется в его своеобразных верованиях. Не будем их сейчас здесь описывать. Леденящие кровь в жилах легенды о коварном и зловредном каапоре, что при лунном свете передвигается по пустынным холмам верхом на юрком пекари; дьявольские саси в красной шапочке, поджидающие запоздалого путника в недобрую пятничную ночь; оборотни и безголовые кобылы; искушения и наваждения от лукавого, от черта – мрачного вестника раздражения небес; молитвы почитаемому кое-где святому Кампейру[118], помогающему в поисках потерянного имущества; каббалистические методы лечения животных, «заговоры» на болезни и «переклады»; всевозможные фантастические явления, забубенные пророчества безумных мессий; искупительные шествия; миссии; покаяния… Все эти исчерпывающие проявления неопределенной религиозности имеют свое объяснение.
Исторические факторы смешанной религии
Очень просто увидеть в ней смешение верований. Ясно различимы антропизм[119] дикаря, анимизм[120] африканца и – самое главное – эмоциональность высшей расы, какой она была в эпоху географических открытий и колонизации Бразилии.
Этот последний феномен – любопытнейший пример исторического атавизма.
Говоря о религиозной жизни сертана, о проповедниках и странных бродячих мессиях-аскетах, что умерщвляют плоть и окружены многочисленными последователями (те фанатично пресмыкаются, подчиняются, сходят с ума), – мы не можем не вспомнить самый критический период, который пережила в своем развитии португальская душа. Это время с конца XVI века, когда, оказавшись на некоторое время в центре истории[121], самый любопытный из народов внезапно пришел в быстрый упадок, который не смог скрыть даже ориентальный двор короля Мануэла*[122].
Активное заселение Бразилии происходило в правление Жуана III* в то самое время, когда царило полнейшее нравственное шатание, когда, по словам Оливейры Мартинша*, «пиренейское католичество воплотило в себе все ужасы Средневековья».
Великое наследие бурного прошлого, что в прибрежных областях оказалось побеждено влиянием других верований и рас, в сертане осталось нетронутым. Его принесли с собою впечатлительные люди, прибывшие сюда после того, как на Востоке разбилась чудесная мечта об Индии[123]. Люди, которые пришли сюда, были исполнены свирепого мистицизма, их пылкие сердца горели священным огнем, в котором отражались отблески озарявших Пиренейский полуостров костров инквизиции.
То были те же самые люди, которые в Лиссабоне, алкая чудес и оказываясь во власти внезапных галлюцинаций, видели пророческие знаки над королевским замком – зловещие гробы, языки загадочного пламени, торжественные процессии полчищ мавров в белых бурнусах, сражения паладинов… Это те же
