Можно «провожать день» долгими глотками местной тростниковой водки-каша́сы – «страшенной»[110] – и оглушительным перестуком каблуков.
Бойкий молодчик умело извлекает из гитары громкую мелодию. Красивые девушки-кабоклу танцуют, неслышно переступая ногами. Парень весь раскраснелся.
Состязания
В промежутках идут состязания.
Друг напротив друга встают два певца. Они в карман за словом не полезут, рифмы сами собой складываются в строфы.
Что ж, ребята, вы молчите?
Вам сам бог велел резвиться!
Ну так кто же из вас первым,
первым петь и веселиться?
Соперник отвечает, повторяя последние слова:
Первым петь и веселиться
будет весь честной народ!
Только он меня назначил,
чтобы пел я наперед![111]
Так начинается поединок, который закончится лишь тогда, когда один из бардов споткнется на трудной рифме и начнет запинаться, нервно потрясывая ножом под аккомпанемент хохочущей публики. Быстро проходит ночь во всеобщем веселье, пока не забрезжит рассвет и первые птахи – лесные пастушки – не запоют в ипуэйрах отбой для уставших гуляк.
Когда праздники закончатся, пастухи вернутся к трудовой жизни или к отдыху в гамаке.
Некоторые из них из года в год уходят в далекие края. Перейдя реку, они ныряют в бескрайние холмы зеленого запада, где Сан-Франсиску, встречаясь с Токантинсом, образует большие заводи, откуда на восток и на запад отходит множество рек; оттуда они следуют в Гояс или идут на север, к хребтам Пиауи.
Их цель – покупка скота. В далеких, бедных, богом забытых поселениях вдали от Порту-Насьонал единственным развлечением жителей являются такие торжища, где продается скот либо для перегона на север, либо, наоборот, пригнанный с севера. Наши пастухи из сертанов – аристократы ярмарки. В кожаной броне верхом на могучем коне въезжают они в города, позвякивая амуницией, как счастливые триумфаторы. А вернувшись домой – если не заблудятся навсегда на опасном «перегоне» однообразных равнин, – снова начинают примитивную и монотонную жизнь.
Засуха
Но вот звучит трагическая нота: приближается засуха.
Житель сертана угадывает ее по своеобразному ритму изменений в природе.
Но он пока не бежит, не бросает землю, которую постепенно заливает несущаяся из Сеара волна жара.
Бокль сделал замечательное наблюдение: человек никогда не сможет привыкнуть и привязаться к окружающим его стихийным бедствиям. Нет народа, который боялся бы землетрясений больше перуанцев; а ведь толчки неспокойной земли качают их уже в колыбели.
Но наш житель сертана – исключение из правил. Он не боится засухи, она – дополнение к его бурной жизни, она воспитала в нем выносливость. Он относится к ней стоически. Как будто не было в прошлом ужасов и тягот, он изо всех сил лелеет надежду на невозможное противостояние.
Он изучает это зло, чтобы познать его, пережить и покорить. Наукой ему служат собственные наблюдения и память старших. В совершенной ясности духа он готовится к битве. За два-три месяца до летнего солнцестояния он укрепляет стены запруд, чистит пруды, вспахивает и разрыхляет пахотную почву на берегу ручьев – иными словами, готовится к легким посадкам с приходом первых дождей.
После этого он принимается гадать. Подняв голову в небо, он долго всматривается в горизонт, разыскивая малейшие изменения природы.
Тогда его окружают предвестники несчастья, один за другим появляясь в строгой последовательности печального цикла. В октябре проносятся первые легкие дожди[112], увлажняя горячий воздух, но не оставляя следов на земле; каатинги покрываются сыпью: тут и там, повсюду, куда ни бросишь взгляд, бурые точки засохших деревьев – их всё больше и больше, они уже напоминают громадные пепелища костров; и иссыхает почва, и неспешно опускается уровень воды в прудах… Тем временем дни с самого рассвета нагреваются до невыносимости, а ночи становятся всё холоднее и холоднее. Атмосфера жадной губкой стирает пастуху пот с лица, а его кожаная броня теряет гибкость и затвердевает на плечах бронзовым панцирем. А когда всё стремительнее проносятся вечера без сумерек, житель сертанов с грустью смотрит за первыми стаями перелетных птиц, что отправляются на поиски лучшего климата.
Так начинается беда.
Всё идет по нарастающей до декабря. Житель сертанов готовится; внимательным взглядом он прочесывает склоны и пробегает по далеким горизонтам. На взгорках, что с каждым днем становятся всё бесплодней, он ищет клочки пастбища, еще способного прокормить скот. Остается со смирением ждать тринадцатого числа: еще деды верили, что в этот день можно спросить Провидение о его намерениях.
Так выглядит традиционное гадание в канун Дня святой Лусии. Ночью 12 декабря в ночную сырость выставляют шесть кусков соли – они означают, справа налево, грядущие шесть месяцев с января по июнь. 13 декабря на рассвете их проверяют. Если все они сохранили форму, будет засуха; если только первый растаял, превратившись в блестящую лужицу значит, дождь будет в январе; если растаял второй – в феврале; если растаяло несколько кусков или вся соль – значит, зима будет ласковой[113].
Это удивительный опыт. Несмотря на суеверия, в нем есть рациональное зерно, и нельзя полностью отрицать его пользу, поскольку он показывает, сколько примерно в воздухе содержится водяного пара, а уже из этого можно сделать вывод о возможном снижении атмосферного давления, которое повлечет за собой дожди.
И тем не менее житель сертанов не теряет надежды и не падает духом, даже если святая Лусия предсказала беду. Он терпеливо ждет весеннего равноденствия, чтобы попытать счастья в последний раз. Проходит три месяца, и в День святого Иосифа, 19 марта, он снова устраивает гадание.
Этот день вмещает в себя будущие месяцы; в свои двенадцать часов он пересказывает всё, что будет происходить с климатом. Если в этот день идет дождь – значит, дождливой будет и зима; если же, напротив, жгучее солнце проходит через ясный небосвод, то плакали все надежды – жди засухи.
Изоляция в пустыне
Тогда житель сертанов преображается. Это уже не закоренелый лентяй и не импульсивный храбрец, которому дай только на коне поскакать. Он возвышается духом над своим незавидным положением. Упрямый фаталист, он с непоколебимостью сильного человека встречает неумолимое лицом к лицу и отвечает действием. Героизм в сертанах связан с ужасными трагедиями, которые и пересказать нельзя, с борьбой, которую никто еще не описал, – с восстанием земли против человека. Сначала он молится, вперив очи в небо. Вера – его первое прибежище. Схватив в охапку статуи святых чудотворцев, подняв кресты, водрузив на плечи резные изображения и размахивая хоругвями, целые семьи ходят по округе – не только сильные и здоровые, но и дряхлые старики, и хромые больные, – взвалив на плечи и голову дорожную ношу, перенося святых из одного места в другое. Целыми днями над тропами, по которым движутся эти медленные искупительные шествия, несется монотонная, грустная литания. А долгие ночи озарены яркими покаянными свечами… Но небеса свирепо ясны; солнце бьет своим бичом землю, застывшую в ужасном спазме засухи. Житель сертанов смотрит на испуганное потомство, с грустью созерцает истощенных быков, толпою собравшихся на дне ипуэйры или стоящих вдалеке и тоскливо «вынюхивающих воду»… Но он не теряет веры и продолжает полагаться на Провидение, как бы оно ни было жестоко; с привычной молитвой на устах приступает он к делу. Острой мотыгой он вгрызается в землю в поисках воды, сбежавшей с поверхности к глубоким слоям почвы. Иногда он находит ее; иногда после тяжелых трудов натыкается на каменную плиту, что отнимает всю надежду; но чаще всего бывает так, что перед ним возникает тонкая струя подземной влаги, чтобы через два дня испариться или быть впитанной почвой. А он упрямо вгрызается в землю всё глубже и глубже, стремясь достать беглое сокровище. Наконец, как восставший мертвец, он вылезает из вновь созданной пещеры. Но поскольку уникальная выносливость позволяет ему несколько дней кряду обходиться несколькими горстями пасоки*, он не падает духом.
Вокруг него – скупые кладовые каатинги. Грех не воспользоваться этими запасами. Он режет на кусочки утоляющие жажду мандакуру, срезает зеленые ветви жуазейру,
