измерение. Он привык к невзгодам; он рано научился быстро узнавать их и тут же на них реагировать.
Его жизнь – это засады, внезапные вызовы необъяснимой природы, не дающие ни минуты отдыха. Он – вечно усталый и истощенный, вечно смелый и сильный боец; он всегда готов к битве, из которой не выйдет победителем, но и проигравшим тоже; от крайней расслабленности он мигом переходит к крайнему оживлению; из удобного гамака он резво прыгает в жесткое седло и молнией мчится по узким тропинкам вслед за заблудшим стадом. В этом непостоянном облике отражается сама окружающая природа, пассивно наблюдающая за игрою стихий и резко, без видимого перехода, меняющаяся из одного состояния в другое, из благодатного цветения в смертельно раскаленную беспощадными небесами пустыню.
Он, как она, непостоянен. Это естественно. Жить – это значит приспосабливаться. Природа вытесала его по своему подобию – варварским, стремительным, резким…
Гаушу
Гаушу, бесстрашный забияка, конечно, неподражаем в бою: под резкие звуки горнов мчится он через пампасы, крепко держа направленное на врага копье; смело он идет в гущу боя, с победным кличем исчезая в безумном водовороте из мечей и искр; направив своего коня, как снаряд и как щит, он поражает противника, пробивая насквозь его броню, или сам падает на поле боя, куда ворвался, жизни своей не жалея.
Жагунсу
У жагунсу нет этого театрального героизма. Он упрямее, выносливее, опаснее, сильнее, тверже.
Он редко входит в роль романтического и славного рыцаря. Противник нужен ему с одной лишь целью – уничтожить во что бы то ни стало.
Он привык к непримечательным, но долгим боям без героических порывов. Вся его жизнь – тяжелое завоевание и постоянный труд. И жизнь свою он бережет как великую ценность. Он и пальцем не шевельнет, если не уверен в исходе. Бой врукопашную он тщательно продумывает. Орудуя ножом, ни разу не промахнется. Если в руках у него длинное ружье или тяжелый дробовик – даже не подумает торопиться во время прицеливания…
Если неожиданный маневр не удался, и соперник не устрашился и не упал с коня, побежденный или отброшенный назад гаушу в такой неверной ситуации оказывается беспомощен.
Но жагунсу не таков. Он отходит, и его отход еще страшнее – это коварство демона. С этого момента на противника из дула ружья где-то в укрытии смотрит неугасимая ненависть…
Пастух пастуху рознь
Эта разница характеров становится еще заметнее в обычное время.
Каждый житель сертана – пастух или скотовод. Помимо примитивного земледелия на берегах обмелевших рек, чтобы обеспечить себя самыми необходимыми зерновыми культурами, именно скотоводство в тех краях наименее обременительно и для человека, и для земли.
Зато на северных фазендах не увидишь разгульных празднеств южных краев.
«Родео» – ежедневный праздник гаушу, и дело не только в красочных ска́чках. В непроходимых зарослях или в чистом поле они гонятся за отбившимися от стада быками, заплутавшими в затопленных низинах или в промоинах ручьев; мастера лассо, надзиратели и пеоны накидывают петлю на раздраженного жеребца или валят вставшего на дыбы быка, набросив ему на ноги тяжелые звенящие шары[99]; пускаются взапуски, как на старинных рыцарских турнирах, – так выглядит эта шумная и яркая забава. Когда приходит время заниматься более спокойным трудом – клеймить скот, лечить раны, отбирать особей на убой, формировать группу молодых бычков и выбирать жеребцов, обреченных на колючие шпоры берейтора, – тот же самый огонь, что раскаляет клеймо, теперь дарит угли, на которых обжаривается мясо с кожей для простой дружеской трапезы или на которых закипает вода для горького мате.
И так проходит разнообразная и изобильная жизнь.
Неосознанная кабала
На севере этого нет. В отличие от владельцев скотоводческих хозяйств на юге Бразилии, собственники фазенд в сертанах живут на побережье, далеко от своих владений, а некоторые туда даже не наведываются. Они впадают в старинный исторический грех, полученный ими в наследство. Подобно богатым владельцам сесмарий в колониальное время, они паразитируют на доходах со своих земель. Пастухи для них подневольные работники, находящиеся чуть ли не в кабале.
Договор дает им право на некоторую долю от результата своих трудов – и они оседают на этой земле, чтобы в безвестности рождаться, жить и умирать, не выходя за ее пределы, затерянные среди узких тропок и мокамбу, и чтобы всю жизнь верно пасти чужие стада.
Тот, кому на самом деле принадлежат эти стада, знает беспримерную верность своих пастухов. Он сюда не заезжает, не устраивает проверок; в лучшем случае он знает их по именам.
Итак, облачившись в свой традиционный кожаный панцирь, жители сертанов возводят себе наскоро поблизости у импровизированных водоемов хижины из палок, лиан и глины – будто разбивают палатку – и, не заботясь дальше о быте, добровольно погружают себя в неволю, которой даже не осознают.
Первое, что они делают, – постигают необходимые азы того искусства, в котором они искушены, а именно изучают клейма своего хозяйства и хозяйств по соседству. Клеймами они называют отметки всевозможных видов: буквы, рисунки, вензеля, нанесенные раскаленным железом на бока животного, а также зарубки на ушах. Клейменого быка не потеряешь. Он может проломить ограду и заплутать, но на нем всегда остается знак принадлежности к его изначальному пастбищу[100]. Местным пастухам мало знать свои клейма, они знают и соседские. У некоторых память настолько сильна, что они умеют перечислить не только весь свой скот поголовно и поименно, но и соседский, не забыв упомянуть о родословной и о возрасте. Поэтому, обнаружив на своих пастбищах чужого бычка, они поспешат вернуть его владельцу, если, конечно, опознают клеймо. А если не опознают, то заблудшее животное останется у них; но его не поведут на ежегодную ярмарку и не будут утруждать его работой. Чужой бык спокойно умрет от старости.
Если к стаду прибилась стельная корова, то и теленка житель сертана заклеймит той же неизвестной меткой, которая будет им воспроизведена с поразительной точностью. Такое же клеймо будет проставлено и на всём дальнейшем потомстве этой коровы. Только из каждых таких четырех телят он оставит одного себе: это его доля. Он заключает с незнакомым хозяином такое же неписаное и негласное соглашение, в котором находится со своим. Выполнять то и другое он будет строго, и не нужны никакие судьи и свидетели.
Проходит много лет, и клеймо распознано – и тогда счастливый владелец получает не одну потерявшуюся корову, о которой давно успел забыть, но почти всё ее потомство.
Звучит как сказка, но в сертанах всё так и делается.
Это, несомненно, свидетельствует о кристальной честности этих простаков. Крупные землевладельцы и скотоводы о ней осведомлены, и все они ведут себя с пастухами в соответствии с таким негласным договором. Они условились, что платою за работу будет четверть произведенного, – и знают, что пастух не покусится на большее.
Расчет производится в конце зимы; в нем, как правило, самая заинтересованная сторона не участвует, полагая свое присутствие ненужной формальностью. Пастух скрупулезно отделяет от множества новых голов для передачи владельцу (ставя на них клеймо фазенды) несколько – четверть – для себя. На них он ставит свое собственное клеймо; теперь он волен оставить их или продать. Для хозяина он передает подробную опись[101] и тщательный, не упускающий ни одной мелочи, отчет о делах на фазенде; после этого возвращается к непрерывным трудам.
Труды эти утомительные и самые примитивные. Скотоводство на севере не поставлено на поток[102], а ведется дедовским способом. Скот живет и размножается как хочет. В июне его клеймят, и молодые волы уходят в каатингу вместе с остальным стадом. Там стадо прорежают частые эпидемии, особенно «хромучка» и «грустная болезнь»[103]. Бороться с ними пастухи даже не пытаются, а сводят свою деятельность лишь к ска́чкам по тем тропам, что выбило копытами стадо. Если же за коров с быками взялись мухи, оставляющие личинки в теле животных, то житель сертана бросает ртуть и прибегает к сильнейшему средству – молитве. Не нужно даже видеть больное животное: пастух встает лицом в его направлении и молится, рисуя на земле загадочные знаки. Иногда лечение бывает даже более мистическим – всего лишь прикоснуться к следу.
В таком бесплодном волнении проходят дни. Лишь изредка в однообразной жизни случаются происшествия с оттенком радости и веселья.
Среди местных
